— Конечно, сами мы не католики, сказала ей высокая женщина, — и мы с мужем не всегда можем оценить такие вещи, вы понимаете. Уверена, он-то думал, что ему в церкви бесплатно нальют.
— Что ж а мы обращенные. Через некоторое время многое начинаешь понимать. Она понизила голос и отсутствующе посмотрела за керамическую посуду на полке. — Духовное значение мессы, преподнесение Святых Даров, и когда преломляют хлеб…
— Что ж в нашей церкви, конечно, была Господня Трапеза…
— И всем налили, сказал муж высокой женщины. Он уже вернул себе декантер. — Этим утром старику посередине давали аж три бокала, пробубнил он, — и больше никому… вы его понимали?
— Что ж, они служат на латыни, серьезно сказала женщина с кольцом.
— Мне показалось, будто они поют, я в домино играю лучше…
Высокая женщина спасла декантер и начала передавать обратно по столу, но поставила, потому что он был пустой. — Сказать по правде, обратилась она к женщине с кольцом, — мой отец родился католиком, но, конечно, никому об этом не рассказывал, в маленьких городках с этим надо быть осторожнее. Ему было очень сложно, у него даже было соборование.
— Когда он умер?
— О Боже нет, он еще жив. Это еще до рождения моего брата.
— Но когда проводят соборование, потом, если оправишься, ты должен есть рыбу и… отречься от супружеских отношений.
— Значит, у него было что-то другое.
— Я играю в домино лучше тебя аа… послышалось воркующей молитвой рядом с ней.
— Если честно, сказала она тихо женщине с кольцом, — я не хочу, чтобы в это все влезал он. Его дома и так ждут два психоаналитика.
— лучше тебя аа…
— Сами видите, о чем я.
Фигура во главе стола встала, и женщина с кольцом, выставив его, как оружие, пока убирала салфетку и крестилась, повернулась и сказала с давящей отчетливостью, — La comedia esta muy bien[378]. И францисканец, не бывавший в театре с тех пор, как вступил в орден, склонил голову в ответ на ее любезные манеры, хотя она не видела, улыбнулся он или нет, потому что одной рукой он держал у рта салфетку, ковыряясь в зубах второй.
Когда они вышли, к ним снова присоединился брат Эулалио, в последние пару часов заточенный где-то в недрах большой крепости по причинам, известным его настоятелю, и понадеялся, что у них найдется место, чтобы довезти его до Мадрида. Дело было срочное. Он считал, что если бы отправился сейчас, то успел бы как-нибудь вернуться этим вечером или на следующее утро (он собирался за мукой на черный рынок). Выдающийся романист отпросился, с видом измученным и шатким, несмотря на укрепляющие полосы Почетного артиллерийского полка. На ступеньках он споткнулся.
— Ну и ну, какой же он странный, правда же. Как тут не задуматься… Голос высокой женщины затих, пока она рассеянно взглянула на стены вокруг и пробормотала, — Боже мой, такое впечатление, будто они ждали русских. Потом она опомнилась, поправила прическу алыми ногтями. — Знаете честно, я еще не видела здесь никого страшно святого. Все кажутся довольно общительными.
— Хорошо поживают, сказал ее муж, облизывая губы.
— Вот, им надо что-нибудь оставить, милостыню или как это называется, за обед. У тебя есть большие коричневые купюры? И еще тот старый привратник перед дверями, надо ему что-нибудь дать? Они всегда появляются с таким видом в последнюю минуту…
Вернулась она с недоумевающим видом. — Не берет ни гроша!
— Они очень гордые, сказала женщина с кольцом, — даже самые бедные.
— Что ж, у него так мало зубов, что он явно не ест много, но я думала, он хотя бы купит выпить, он же наверняка пьет, а по лицу видно, что у него что-то есть… продолжала она, закрывая дамскую сумочку, поворачиваясь к чумазому лимузину, куда уже садился брат Эулалио. — А вот этот меня спросил, зачем Хуки-лау нужен пояс, Боже мой! Что я могла ему ответить? И все-таки, добавила она, глядя, как коричневая ряса исчезает внутри машины, — я рада, что мы его надели.
— До свидания…