— Сои?..
— Только сон?
— Но…
— Все хорошо, дорогой, что бы там ни было, теперь все хорошо.
— Это был…
— Что?
— Дом, в постели, приходской дом был большим и пустым, и я знаю в нем каждый шаг, я проснулся и услышал шаги. Я проснулся, слыша очень тяжелые размеренные шаги, и знал, куда они идут, слышал их на лестнице, в коридоре и в гостиной, через гостиную и задний коридор мимо столовой к кухне…
— Но — и это все?
— Но слушай, самое страшное, что я знаю в том доме каждый шаг, знаю, сколько шагов нужно, чтобы спуститься по лестнице или пройти через гостиную, точное число назвать не могу, но знаю, но эти шаги в темноте, они были четкие и ровные, не торопливые, но самое страшное, что они доходили слишком рано. Я знаю звук, знаю, как меняются звуки, когда выходишь из коридора в гостиную, или проходишь столовую, или сходишь с последней ступеньки, и… но эти шаги доходили слишком рано, нигде не задерживались и не спешили, но если идти ровными размеренными шагами, их не хватало.
— Как странно. И твой голос — ты говоришь, как ребенок.
— Теперь это уже не кажется страшным.
— Поговорим об этом утром, прошептала она, и ее рука скользнула вниз по его телу, чтобы найти мужа и ласково вернуть к жизни. — Должна быть причина…
— Причина! но, Боже правый, неужели с нас уже не хватит… причин.
Ее ладонь повернулась, и сложенные пальцы двигались так, чтобы только дать о себе знать, сделать движение не действием, а ощущением, возбудить не просто хлынувшую им навстречу кровь, но и, своим прикосновением, что-то еще. — Почему ты так со всем борешься, Уайатт?
— Женщины, начал он, и потом: — мужчины выходят для преодоления отдельных испытаний, он всю жизнь готовился встретить одно, одно-единственное испытание: когда он одерживает верх, это зовут подвигом, — но ты, я знаю, как ты стараешься для меня, женщины просто продолжают, они просто продолжают, а я…
— Им приходится, сказала Эстер рядом с ним, когда он наполовину лег на нее в темноте. — Если бы только мы могли уехать отсюда, ты везде побывал, учился в Германии и в Париже а я… Уайатт, если бы мы могли путешествовать… Она почувствовала, как его нога расслабилась на ее. — А ты не хочешь, не хочешь путешествовать.
— Странствовать…
— Со мной?
— Чарльз Форт говорит, возможно, нас ловят, как рыбу, высшие существа».
— Да, без меня. Один.
— Мой дедушка, он однажды упал в колодец, я тебе не говорил? Он рассказывает о странствиях, он ориентируется но звездам. Orientâtion sidérale[66], человек, который экспериментировал с муравьями в пустыне Марокко…{84} Потом он вдруг напрягся и отстранился от нее, и она спросила:
— Что такое?
— В том сне, просто вспомнил, у меня… у меня горели волосы.
Она почувствовала, как его рука проводит по волосам и по небритой щеке в темноте. — Поговорим об этом утром, сказала она, — не сейчас.
— Без пламени, сказал он, снова ее обнимая.
— Ты, ты поедешь в Марокко…
— Но просто горели, прошептал он, почти в изумлении, когда она поднялась навстречу удивленному напряжению его правой ладони, все еще бормоча:
— И будешь больше… марокканцем… чем мавры.
На следующее утро Эстер проснулась одна — и осознала, что пробыла одна почти всю ночь. Она сглотнула и обнаружила, что простуда пошла на поправку. Услышала запах кофе и отправилась на кухню, где на плите все еще свирепо кипело полкофейника. Начала было звать, почувствовала волну тошноты, села и решила чем-нибудь перекусить. Достала хлеб и масло, поискала яйцо, но не нашла. Потом налила кипящий кофе в холодную чашку, и та треснула; и все же она долила и забрала ее в гостиную.
В студии виднелся свет, и она услышала за полузакрытой дверью шорохи. Потом:
— Проклятье, проклятье… проклятье!
— Что? сказала она на пороге. — Ну и запах.
— Ничего. Он застыл лицом к ней под голым сиянием лампочки, словно громом пораженный посреди какого-то преступления, как от молнии застывает движение.
— Что такое?
— Ничего, я… разговариваю сам с собой.
— Ты работаешь? еще работаешь?
— Да, да, работаю, ответил он. Его пустые ладони по бокам сжимались и разжимались, словно искали, чем себя занять. Потом одной он схватил нож, а второй показал на стоящий мольберт. — Над этим.
— Этим? Она взглянула на знакомую вещь. Американская картина конца восемнадцатого века, над которой еще трудиться и трудиться, портрет женщины с крупными костями лица, но непримечательным носом — портрет, очень напоминавший Эстер. По крайней мере, так показалось ей; и даже когда он сказал: — Как картина, не очень хорошо как картина, да?., она, стоя за ним, не видела дальше портрета, завороженная сходством, как бывает часто, но редко когда так отчетливо, находила общие черты всюду, словно с самого начала решила искать себя в неудаче, узнавание — в бедствии.