— Святой Климент! горячо повторила она. — Но ты же посещал верхнюю базилику? Да, с прелестным потолком. Мы, между прочим, очень хорошо знали приора Маллули{521}. Как приятно, что там все принадлежит доминиканцам. Бедняга, принял мученическую смерть, когда его бросили в море с якорем на шее. Но мы надеемся, ты не спускался до самого конца? потому что кто-то (и если где-то поблизости был Адриан, она часто произносила слова, которые считала неприличными, по буквам), — кто-то построил прямо под ним я-з-ы-ч-е-с-к-и-й храм. Вонючая сырая каменная комнатушка, где поклонялись солнцу. Разве не глупо? Но, конечно же, их всех подавили, верно…
Порой Стэнли видел толстуху с корабля, сжимавшую свою брошюру за три пенни о современной Деве-Мученице, или еще какой, щелкая своей Машиной, и, хоть он и чувствовал облегчение, когда она сбегала при его виде, хотел бы, чтобы при этом у нее было не такое выражение ужаса. Однажды он видел, как из Бронзовых врат вышел отец Мартин, и чуть не окликнул его. Но отец Мартин шел с другим священником, и оба кивали, склонив головы в конвокации, оставив Стэнли таращиться на бледную девушку с «Куда боятся ступить ангелы»{522} Форстера.
Он мог бы приступить к работе. Должен был бы, ведь день, на который он надеялся, а теперь мог и рассчитывать, когда он впервые исполнит свою композицию в церкви, о которой мечтал бесчисленно раз, казался близок. Он даже пробовал, разок-другой, засесть с учебной клавиатурой и пройтись по тому, что переписывал в море: но уже спустя минуту после того, как Стэнли садился за печатные клавиши, уставившись в пустую стену комнаты на Виа-дель-Бабуино, все словно начинало покачиваться, плоская клавиатура поднималась под пальцами, сама стена покрывалась рядами заклепок, сшивая плиты внахлест. Пальцы обеих рук складывались в хрупкие кулаки, а в разуме теснились неуместные пустяки, затмевая ту идею, которой он был одержим. Чувствуя ошибки в своей работе, Стэнли их не находил. Да и не искал толком, а вдруг вскидывал глаза от какого-нибудь воспоминания — как о восточных коврах, шившихся с сознательным изъяном, дабы не оскорбить творца Совершенства подражанием его великому замыслу.
Потому то худое лицо, которое без конца подсовывала память, мигом преображалось, быстро отягощалось плотью, чтобы стать толстухой или кем-нибудь вроде нее, отказывая ему, оставляя с анафемой на его устах, — et eum a societate omnium Christianorum separamus… Или отцом Мартином, отворачивающимся, — et a liminibus sanctae Matris Ecclesiae in coelo, et in terra excludimus, et excommunicatum…[382]
— Но дорогой мальчик, ты не можешь поехать в это воскресенье, это же день канонизации, той маленькой испанской мученицы, и у Нас есть билеты… ты не можешь поехать в Фенеструлу в это воскресенье.
— Но и должен, я… это… это день, когда я хочу отпраздновать мое… канонизацию в моем… таким образом своей работой, я… поймите, закончил он резко с мольбой, что всегда до нее доходила, поскольку на последнем обращении к милосердию миссис Дей всегда — «понимала». Он обнаружил, что все чаще проводит время у нее на Виа-Фламиниа; хоть с ее выдающимся носом она вовсе не напоминала толстуху с корабля, чьи злые черты отчаянно жались друг к другу от страха потеряться на просторе того лица, в смирении миссис Дей имелась полнота, которая уравновешивала и наконец вовсе перевешивала отдаленное отторжение толстухи.
Стэнли поерзал на краешке кресла королевы Анны и повел плечами. Под рубашкой чесался наплечник, который миссис Дей сшила сама и подарила ему. Он заметил блик ее часов и посмотрел на свои.
— Конечно же, дорогой мальчик, если ты так хочешь, сказала она и вздохнула. — Мы знаем, как важна твоя работа, так и должно быть, но Мы надеялись… Цепочка зазвенела.
— Да, я…
— Ну что ж, может быть, сегодня мы вместе поедем к кардиналу Спер-мелли, у него есть знакомства в Фенеструле. Если Мы осмелимся оставить Нашего Адриана на такой срок, добавила она и покачала головой.
Адриан был не ее сыном, как расплывчато однажды предположил Стэнли (думая о чем-то другом), а пожилым бультерьером, когда-то белым, а теперь страдающим от тяжелой инфекции кожи из-за краски, которой миссис Дей пыталась привести его в гармонию с тем желтым велюровым платьем, что часто надевала в свет. Стэнли приучился смотреть у нее под ноги, так как чуть не затоптал престарелого бедолагу в день, когда тот колобродил, потому что, хоть Адриан носил слуховой аппарат и точно слышал приближение Стэнли, передвигался он с опасной самоуверенностью преклонных лет, считая самим собой разумеющимся, что ему уступят дорогу. Не то чтобы Стэнли уже и так не смотрел под ноги: однажды он чуть не затоптал дома Сукио, и ответный взгляд был полон далеко не маразматической немощи. А вообще-то яда. А вот видел ли его дом Сукио, когда Стэнли застал маленькую фигурку резвящейся на витринной выставке на Корсо-Умберто, в костюме одного из нибелунгов какой-то вагнеровской панорамы, сооруженной для немецких и скандинавских туристов, Стэнли знал не лучше, чем посмеет ли сам донести об этом миссис Дей; поскольку карлик оберегал свои интересы к ней не менее ревностно, чем нибелунги — свои сокровища, и никогда не упускал случая пронзить Стэнли взглядом, вызывавшим на незигфридовской спине мурашки, как и сейчас, когда тот вошел.
382
«И мы отделяем его от общества всех христиан… и от порогов святой Матери-Церкви на небе и на земле мы исключаем и отлучаем…» (лат.). Слова из ритуала Латинской церкви отлучения через анафему.