Он попятился от нее, не выпуская нож, словно что-то охранял — или прятал, — и, взглянув мимо него на стену, она увидела черные линии на потрескавшейся запачканной поверхности незавершенного портрета. — Это, сказала она, — ты работал над этим?
— Над тем. Он ткнул ножом ей за спину, и она отошла, чтобы устало сползти по дверному косяку.
— Вот так начало дня, сказала она, глядя на него. — Я бы хотела, чтобы ты перестал размахивать ножом. Начало дня? Да у меня такое ощущение, что ты здесь всю ночь, будто ты всегда здесь, а спит со мной и разговаривает в темноте кто-то другой.
— Я проснулся, сказал он, откладывая нож, — захотел поработать.
— Но это… если ты хотел поработать над этим, можешь так и сказать, необязательно притворяться… такая секретность…
— Тетя Мэй, когда она что-нибудь делала, даже пекла, закрывала жалюзи в кладовке, глазуруя пирог, от нее не было ни слуху ни духу, пока не закончит.
— Тетя Мэй! Меня не волнует тетя Мэй, но ты… Я бы хотела, чтобы ты закончил это, продолжила она, глядя на линии у него за плечом, — и избавился уже от нее.
— Избавился? повторил он. Взял откуда-то яйцо.
— Закончи. Может, тогда освободится место для меня.
— Для тебя? написать тебя?
— Да, если ты…
— Но ты здесь, проговорил он, расколов яйцо над чашкой, поймав желток ладонью. — Тебя здесь так много. Эстер… Прости, сказал он, шагнув к ней, пока желток перекатывался из ладони в ладонь, грозя ускользнуть. — Прости, сказал он при виде выражения, которое вызвал у нее на лице. — Я устал.
— Даже это, сказала она, опуская глаза, переводя их на поврежденное знакомое лицо на мольберте, — если бы ты только закончил это.
— Незачем торопиться, сказал он быстро, — они уехали за границу, хозяева портрета, и вернутся еще нескоро.
— Если они уехали на десять лет, ты будешь тянуть десять лет. Ты мог бы написать картину не хуже вдвое быстрее, вдесятеро, и даже если не хочешь писать сам, можешь довольствоваться реставрацией и добиться чего-то в этом. Немудрено, что ты не спишь, что ты нервничаешь и видишь кошмары, раз не делаешь того, что хочешь.
Он стоял, согнувшись над чашкой, с желтком в растопыренных пальцах одной руки и булавкой в другой, чтобы его проколоть, и взглянул на нее. — Но я делаю, Эстер.
— Если 6 только ты мог закончить что-нибудь оригинальное, сказала она. — Ты похож на старика. Почему ты смеешься?
— Просто сейчас, сказал он, выпрямляясь, со все еще зависшим на пальцах желтком, — почувствовал себя им, просто в этот миг я словно стал старым герром Коппелем, я тебе рассказывал, это у него я учился в Мюнхене. Будто здесь его студия над скотобойней, где мы работали, он стоит вот так же с желтком и говорит: «Эта романтическая зараза, оригинальность, мы всюду видим оригинальность некомпетентных идиотов, рисовать не умеют, писать не умеют, зато их мазня — оригинальная… Даже двести лет назад, если хотели быть оригиналами, быть оригинальным значило расписаться в неумении делать как положено, только по-своему. Когда пишешь, не стараешься быть оригинальным, думаешь только о работе, как сделать ее лучше, и копируешь мастеров, только мастеров, ибо с каждой копией копии форма вырождается… фигуры не изобретают, их знают, auswendig wissen Sié[67], наизусть…» Желток упал, большая часть попала в чашку. — Проклятье, сказал он, глядя на него, — но неважно, все равно лежалое… «Обязательно иметь деревенские яйца, из лежалых городских яиц хорошей темперы не выйдет…»
— Это мог быть мой завтрак.
— Но, это что, последнее? Я не… Прости, Эстер, я… вот… Он вылил белок из заляпанной чашки в капли желтка в другой. — Вот, просто не… оно чистое, просто желтка маловато…
— Ты не пойдешь в контору? Лучше побрейся, если пойдешь, сказала она и оставила его протягивающим чашку в сторону поврежденного портрета на мольберте.
Ее кофе остыл. Она вылила его в раковину и спустилась за почтой. Прочитала одно письмо уже на лестнице и позвала раньше, чем закрыла за собой дверь: — Уайатт, случилось что-то ужасное. Ты где? Потом чуть не вскрикнула, увидев его в дверях студии с кровью на половине лица и на шее. — Что случилось?
— Что такое? спросил он. — Что там ужасного…
— Что с тобой случилось? воскликнула она, подбегая к нему.
— Что? Он стоял с раскрытой бритвой в руке.