— Не могу же я ехать без штанов, Господи. Дай ему хоть пару минут, пуговицы пришить.
И потом они затихли, каждый — наклоняясь вперед, все ближе и ближе, чтобы пронзить книгу второго взглядом близорукого узнавания. — И ты это читаешь? спросили оба одновременно, отшатнувшись в удивлении.
— Нет. Просто рецензирую, сказал высокий, снова сутулясь в зеленой шерстяной рубашке. — Паршивые двадцать пять баксов. Убью на это сегодня весь вечер. Ты же это не купил, правда? Господи, и за сколько? И какого черта они решили, что кто-то выложит столько всего лишь за роман. Господи, я бы мог тебе дать почитать, мне-то для рецензии нужна только цитата с обложки.
Книга и в самом деле была толстая. Рисунок дерзкой элегантности, шрифт на суперобложке выступал четкими конфигурациями красного и черного цвета, намекая на происхождение замысла. (По какой-то вздорной причине по задней обложке не размазали фотографию автора, с философским видом посасывающего трубку, sans gêne[390] с сигаретой, sang-froid[391] без галстука.){533}
— Читаю? Господи нет, ты за кого меня принимаешь? Мне просто не спится, вот психоаналитик и сказал купить книгу и считать буквы, так что я просто зашел и попросил самую толстую книгу в магазине, и мне продали эту чертовщину, пробормотал он, глядя на том с проникновенной неприязнью. — Я на ста тридцати шести тысячах трехстах с чем-то и не дошел даже до пятидесятой страницы. Ну где там твои штаны?
— Да погоди, сейчас принесет. Мне пришла открытка от Макса.
— Он уже услышал о Чарльзе Диккенсе?
— Я писал ему напоминание о своей рецензии его книги, которую ему послал.
— Твоей рецензии? Он тебя за это поблагодарит.
Ее порезали, Господи, сам же знаешь. Ну их всех к черту, все они в жопe и вдали oт дома, сидят там сейчас и прикидываются, будто они в Нью-Йорке и прикидываются, будто они в Париже… эй погоди, погоди…
— Не могу, не могу упустить того человека, тогда еще увидимся, в «Виареджо».
— Там, Господи, все захватили педики. Погоди…
На тротуаре подскочил мистер Феддл, развевая газетными лентами. — Вали, шкандыбай, иди, полоумная бестолочь, слышал я уже про твою книжку…
— Правда? правда? Уже слышали? да, пиво? пиво, чтобы отметить?.. И, поддавшись воодушевлению, мистер Феддл подошел стишком близко. Книгу выхватили из-под мышки, и он беспомощно трепетал, слушая смех, и еще с мгновением надежды, что ее не откроют, что вдруг суперобложка, которую он так аккуратно сделал, выписывая свое имя с такой скрупулезной ясностью впереди, приклеивая свою фотографию сорокалетней давности сзади, поддержит ложь. Затем промелькнули страницы, раздался хохот. — «Идиот»? Это название твоей книги? «Идиот»… продолжался хохот, — от Федора Феддла?..
«Неужели вы думали, что я не предвидел всей этой ненависти! — прошептал опять Ипполит…» Мистер Феддл утер глаза, сидя несколько минут спустя за пустым столом в столовой, над томатным коктейлем, который он смешал из кетчупа и воды, и пытался сложить разорванную суперобложку так, чтобы его фотографию и имя видели целыми все, кто подойдет, с книгой, поставленной вертикально, и страницами, выскальзывающими из-под его большого пальца, и с застывшей на губах улыбкой, как от удовлетворения, усталого удовлетворения от законченной работы, когда перевернулась последняя страница, и последний абзац проплыл у него перед глазами. «Хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в подвале, мерзнут…» Он приложил к прослезившимся глазам скрюченный палец. «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно…» К его столу кто-то подошел. Он с трудом сглотнул, готовясь заговорить. Это был пуэрториканский уборщик посуды, с тонкими усиками. Страницы отступили под большим пальцем.
«— Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! — проговорил князь тихим голосом.
— Ха-ха-ха! Так я и думал! Непременно чего-нибудь ждал в этом роде! Однако же вы… однако же вы… Ну, ну! Красноречивые люди! До свиданья, до свиданья!»
На террасе «Флора» сидела некто, напоминавшая пожилого Джорджа Вашингтона без парика (приблизительно тех времен, когда он попрощался со своими войсками). Она пила желчную мутную жидкость и читала, с безмолвно шевелящимися губами, маленький журнал с жесткой обложкой. Любой бы увидел, что она читает «Партизан Ревью», если бы кто-то посмотрел.