Рядом лежала Париж, состоявшаяся. Другие приесться могут{534}, но эта змеюка старой Сены, черна от щипков и во временем надаренных морщинах, насыщала чем сильней, тем делала несытей, даже на том холме, где ночами, за углами, поила сладким ядом, где, с, — Эй Джо, видеть ciné cochon? deux femmes факи-факи? грязь любая прелестна в ней; где днями живописные художники кишели в живописных аллеях и писали все ту же живописную картину, написанную уже столько раз прежде: призрачные выпуклые пирамиды, венчающие подъем, к которому приблизился первый епископ города с собственной головой под мышкой, пройдя двухлиговый марш, какой столетия спустя вызовет замечание, достойное любого мыслителя до него и вышедшее из-под пера женщины, чье прозорливое мгновение навеки определит и искупит тех, чьи святым покровителем он стал{535}.
Теперь, с ликом, изменившимся после очередной великой войны не больше, чем лики ее дочерей, щеголяющих по Гран-бульвару, быстро восстановленные косметикой после собственных кратких сражений, и бормоча, как и они, — Vous m’emmenez?..[392] Париж готовилась справить юбилей. Юбилей был двухтысячелетний, и не рождения, а первого ее — под другим именем — изнасилования: царски лакомый кусок, Лютеция пала после борьбы и позже, как ее дочери, щеголяющие теперь между Мадлен и «Кафе де ля Пэ», взяла более броское имя в профессиональных целях, увековечив невинность девичьей фамилии в истории.
Так, блистающая в красочных одеяниях, как те, что предписывал носить куртизанкам греческий закон, скоро Париж возвысилась, скоро выступила, как те проститутки Рима, которых, говорят, «можно было отличить от целомудренных матрон лишь по особой элегантности их платья и рою окружавших их воздыхателей»{536}. Как моды на протяжении веков зарождались с куртизанками, так она скоро станет их судьей. А раз она была, как и лучший класс шлюх Древней Греции, обученной артисткой, не больше срама цеплялось к посещающим ее выдающимся мужчинам, чем обрушилось на Сократа из-за посещения Аспазии: являлись к ней и вельможи с полководцами, как являлся к Аспазии Перикл и даже когда она погубила его репутацию и обнаружила, что ее обвиняют в нечестивости, этот великий человек выступил адвокатом на ее суде, только чтобы обнаружить, что его подводит красноречие — Он мог лишь прижать Аспазию к груди и разрыдаться».
Другие края не замедлили признать репутацию Париж как изобретательницы всех цивилизованных новинок в западном мире так же, как пять веков назад англичане, итальянцы и даже турки с готовностью подтверждали, что цивилизация стала куда как краше от сифилиса французов. Париж изгнала своих излишне цивилизованных членов за реку в Сен-Жермен-де-Пре, ныне вновь ставший приютом для покалеченных новой и заразной болезнью. В той обители они вели себя прилично так же, как тогда, в пятнадцатом веке, без права «под страхом смерти общаться с остальным миром».
На террасе «Флора» сносно одетый мужчина, развивший новую философию, сидел в окружении кое-кого из той небритой, нестрижен ной, немытой молодежи, кто ее исповедовал. Четверо безжалостно организованных голландцев, в живописной одежде их родной страны, голосили на тротуаре «Долину Красной реки»{537} и пускали очаровательный деревянный башмак среди вынужденных слушателей. Кто-то прошептал, — Я правда вступлю в церковь, Римско-Католическую. Кто-то еще предупреждал, что папа римский со всей лавочкой отправляются в Бразилию. Кто-то еще сказал, что полярные льды растут и скоро перевернут Землю. Через улицу на террасе брассерии «Липп» двое мелкоголовых молодых людей в серых фланелевых костюмах мерялись блестящими зелеными паспортами, листая сорок одну пустую страницу. Они были с двумя широкоплечими девицами, чьи маленькие груди сидели как можно ниже, чтобы соответствовать моде, насажденной платьями. Одна девица сказала, — По-моему, моя консьержка возвращает всю мою почту с пометкой «энконю» только потому, что я дала ей только тысячу франков побуа. За ними другой молодой человек в сером фланелевом костюме сказал, что знает одну из девиц, она была в Гирлянде из маргариток в Вассаре{538}. На террасе «Рейн Бланша» по соседству златовласый паренек сказал, — Я только хочу сказать, что быть в Париже — это прям офигительно чудесная штука… а рядом с ним юнец, чей плюмаж волос торчал со скрупулезной заботой непричесанным, положил свою руку на его и сказал, — Nô t’aime nie minet znat’ vous Parije touol’kout trukih rèbiat is sôïedieuneoûnih shchtatôff — kauk priehouodit’ na bagnkouètt soult svouïm oubèdhoûm.