Наконец, самые образцовые в мире примеры свободных людей (чему свидетели — энергичная вереница правительств и уникальная ушлость в уклонении от налогов); рачительной и предусмотрительной экономии (с мертвым и погребенным на задних дворах золотом на три-четыре миллиарда долларов); умудренной современности (достаточно лишь набрать Odéon 8400, чтобы узнать точное время, с препарированием последней минуты почти неразборчивым, зато, пусть даже затертым, но голосом, записанным знаменитым французским комиком); и все еще излюбленным ребенком Церкви…
— Ну она говорит, что подцепила стопу спортсмена в банях Лурда, сказал кто-то, входя в Лувр; когда выходящий итальянец заметил, в пустоту, что только что увиденные внутри скульптуры Микеланджело — coll’ arce ben conosciuta di tradimento francese[400].
Снова на левом берегу, философа на террасе «Флора» сменила блондинка с фальшивой татуировкой номера концлагеря на левой руке, руководя диспутом о Страдании. Сбоку с трудом развивался шахматный матч, потому что шел спор, какая из высоких фигур — король, а какая — ферзь. Американец, проехавший по Северной Африке на машине, сказал, — Не смейтесь, это не смешно. Мы одного сбили. В Касабланке сбивают по тридцать пять в день, они просто не понимают машин. Мне ремонт обошелся в тридцать две тысячи франков, надо было сбивать его ровнее. Потом даже нашли зубы в глушителе.
Один конец «Дё маго» чествовал художника, открытого американским модным журналом: до 1916 года он не писал ничего, кроме бутылок. Его творческая революция произошла в 1950 году. Он открыл белый цвет.
Макс только что ушел из «Рояля». — Как он живет, он где-то работает? — Он живет в пригороде под названием Banlieu[401], сказала Анна, — пишет картины для известного художника, который их подписывает и продает как оригиналы. — Но это и есть оригиналы… Двенадцать арабских детей продавали арахис сверху корзины и гашиш — снизу. Кто-то сказал, что во Франции есть город под названием Кондом. Многие молодые люди ходили с бородами. — Я так и не понял итальянские деньги, пока там был, они как конфетти, причем очень дорогие конфетти… Анна сказала, что ей пора на работу. Она читала свои стихи в местном винном погребке, голая. — Я здесь изучаю искусство по стипендии джи-ая{545}, сказал один бородач, — нашел школу, где надо только зарегистрироваться. Кто-то процитировал пророчество Малахии о папах. — Осталось всего семь, считая нынешнего. — Как думаете, Париж стоит мессы? спросил кто-то, сжимая книгу под названием Les cinq fontaines ensanglantées[402]. — Нострадамус предсказал, что он простоит до 5240 года. Нашей эры.
На террасе «Рейн Бланша» блондинчик сказал, — На следующей неделе он обещал взять меня в Париж… — Но детка, это и есть Париж. Руди и Фрэнк ушли кое с кем из развеселой компании, чтобы вернуться в свою новенькую квартиру, выходящую на Йенский мост, и все задержались в прихожей полюбоваться огромной картиной — свадебным подарком от известного художника. На ней изображались стоящий высокий мужчина и юнец, лежащий у его ног, взирая на то, что при ближайшем изучении оказалось не более чем прорехой на штанах высокого мужчины. Потом один гость начал раздвигать шторы на высоких окнах, и его тут же остановили. — Потому что Руди все искал и искал такое место месяцами, с видом на воду, и в первый же наш вечер здесь, когда мы стояли на этом самом месте и смотрели на огни и Сену, на мост вышла девушка и сняла туфли и прыгнула, прямо у нас на глазах, и с тех пор это для нас обоих испортило вид навсегда… Затем Фрэнк отпросился написать письмо на родину в Огайо, пока остальные сели за friandises[403], поданные на модной финской стеклянной посуде, чтобы закурить сигареты из мягких коробков со штампами Руди и Фрэнк и поговорить о Копенгагене. — Дорогая мамочка, писал Фрэнк, в спальне, — я знаю, ты поймешь, почему я хочу быть с ним вечно, мамочка. Я знаю, ты поймешь, когда я скажу, что люблю его так же, как ты любила папочку…
— «Время хромо…» читала под брусчаткой Анна, и ее слова поднимались очищенными от накипи в дыму и бессвязной мешанине языков, — emmerdant… — les américains, alors…[404] тогда как город с виду хочет проспать все долгое безвременье разлуки, вопрошая, — Скажи, в тебе желанья вовсе нет? — Есть, государыня. — На самом деле? — На деле я, конечно, не могу такого ничего… но бешено мечтаю я о том, чем занималися Венера с Марсом….{546} С Эйфелевой башни спрыгнул тридцать третий человек (хотя неофициальная статистика приближалась к сотне), на сей раз — с 348-футовой второй платформы, а «Друзья Клеопатры» после двадцатилетнего расследования выяснили, что останки в ее могиле, в библиотечном саду Лувра, принадлежат вовсе не царице, а арабскому солдату, убитому в заварушке в парижском кафе, а мумия, похожая на тугой узелок из рванины, отправилась в массовую могилу уже восемьдесят лет назад, счастливо оставаться с червяком{547}. — Et toute nue… quelle envahisseuse![405] — «Время хромо…» — начала она заново.