— Не надо так смеяться, сказал человек у окна.
— А? а? мой фамильный герб в Америке, a? Aecas рагепешп pejor avis tulit nos nequiores…[410] a? Мы не можем застраховаться против внутреннего порока. Нет, проклятье, но в этот раз я получу свое. Видишь? Видишь, как ясен… как ясен мой разум? Но все еще без причины… без причины, он не может… т… Он силился поднять голову; потом закричал, оцепенев от ужаса, схватившись за аккуратно сложенное у подбородка одеяло. — Вот! вот! забирай… Его голос резко вернул царственный контроль, но говорил он два слова за одно, — Забери-это… забери-это…
Человек в тренчкоте стоял над ним. — Но… что? Он видел только тонкий завиток волоса на белой ткани, подтянутой дрожащей к подбородку, и праздно потянулся его снять.
— Да да это, забери это забери это…
Другой рукой человек в тренчкоте дал знак фигурам в дверях, где врач сказал священнику, который только что вошел, — Nincscn oka nem aludni…[411]
— Что это, что это за запах, масло? масло? что это, где?
— Конечно, было непросто, но мы договорились, чтобы к тебе пришел священник.
— Да, да здесь, он здесь, да но без причины, это не может… нет! нет!
— Nézzen га, nézzen a szemérc…[412]
— …indulgeat ribî Dominus…[413]
— Ты помнишь? Aut castus… Мартин? Мартин? проклятье, будь ты проклят, ты помнишь! Aur cascus sit aut… aut… да, sit aut pereat, видишь? как ясен мой разум? Aut castus… видишь?[414]
— Nincsen oka, nincsen oka, nincsen oka…
— …deliquisti per oculos…[415]
— Мартин! Мартин! Проклятье! Будь ты проклят! Видишь, как ясен… ты помнишь? Либо будь целомудренным, aut… aut pereat, ты видишь?
— Quidquid deliquisti per manus…[416]
— …et pereat![417] ты видишь?
На плетеной веранде Фуллер выпустил в восходящее солнце медленное облако сигарного дыма. Из этого бунгало на самом краю того, что недавно стало Пилотным проектом, он видел и восход, и закат, и оба приветствовал в этой самой манере.
Но наконец солнце стало в небе полным, а обычные фигуры так и не появились: бледный молодой человек с рукой в перевязи, который задавал своим помощникам медленный темп, приближаясь — с витаминными таблетками и малынькими белынькими коробочками… поутру; и вечером — еще раз, собрать их один за другим из бунгало, образчики, — странная штука для собирания, и все-таки он это проводит очень надлежаще и благочинно. Я как будто припоминаю лицо этого молодого мана так занятого малынькими белынькими коробочками. Стоит мне один раз увидеть мана, я его уже не забуду.
Все потому, что с первым светом поднялся переполох — в сердце Пилотного проекта, где доктор Фелл помчался в бунгало своего ассистента.
— Я так и знал! Я так и знал! И я же предупреждал, разве нет? Предупреждал не доверять этому… этому татуированному… я этого не скажу, но разве нет? Разве не предупреждал? А теперь его и след простыл, украл все твои деньги и след простыл. Он и правда последовал сюда за нами, последовал сюда за тобой, только чтобы украсть твои деньги. Да, разве я не предупреждал? Тысячи долларов, правильно же, разве я не предупреждал? Чему ты улыбаешься? Ты в порядке? Гордон? Гордон! Ты в порядке? Теперь тебе придется все начинать заново. Я так и знал. Он знал, что ты плохо видишь в темноте, правильно же, этот татуированный дурень, он знал правильно же, так он тебя и обманул, а теперь его след простыл со всеми твоими деньгами. Что ты будешь делать? Делать теперь нечего. Что ты теперь будешь делать? Придется начинать все заново. Гордон!.. что такое? чему ты улыбаешься… Гордон! прекрати, нельзя так сдирать бинты, нельзя… бедолага… Сядь! хватит смеяться! хватит… срывать бинты, хватит… подумай! Ты можешь… ты должен… начать все заново.
Пришел мягкий ветерок с юга, и колокола, звонящие утреннего «Ангела Господня», разносились по всему побережью от самого Бриджтауна.
Был почти полдень в Риме, где в прошлую ночь пришел покой, если никуда больше, на крыши Ватикана, со смертью черного кота, принадлежащего кардинальскому библиотекарю и архивариусу, и серого мышелова монсеньора папского камергера. В газетах сообщили, что они уже какое-то время боролись за власть, и их тела были найдены «сплетенными в смертельной схватке» во дворе Бельведера, в семидесяти футах под крышей.
Сворачивая на Виа-Умилта, Стэнли выглядел хрупким как никогда за многие годы. Он даже сам бросал на себя нервные взгляды всякий раз, как видел отражение, поскольку прическа — его последняя уступка миссис Дей — как будто сняла с его внешности несколько фунтов и пару лет. И все-таки в лице проступил новый напор; а от духа отчаяния и завоевания, бушевавших в нем из-за событий последних дней, или просто от прически, он бы и сам не ответил сходу. Но, возможно, уже та одержимость, с которой он говорил о своей работе, особенно о столь скором ее исполнении в Фенеструле, выдавала те глубины, что впервые стали для него реальными благодаря переживаниям, вдруг ввергшим его в новое состояние, переживаниям, снявшим инфантильную маску тревожности с лика неизбывного ужаса, тем обнажая конфликты, которые он еще не понимал, и ставя вопросы, на которые не мог бы ответить сейчас и, чувствовал он, возможно, никогда. Две трагедии произошли так близко друг к другу, что могли бы считаться спаренными; такими и были в нем, и был же в нем непредвиденный конфликт требований его новой мужественности — из-за того, что непосредственно он сам не пострадал ни от одной.
410
Отцы, что были хуже, чем деды, — нас негодней вырастили. К. Г. Флакк «Оды» (I год до н. э.). Пер. с лат. Н. Гинцбург.
414
Либо будь целомудренным, либо погибни (лат.). Цитата из памфлета А. Гитса «Современная Дева-мученица: святая Мария Горетти» (1943).