Они мудро распорядились новым жилищем. Здесь брата Амбросио посадили под железный котел (он и поныне там) за то, что отказывался христарадничать для своих братьев. Там аббат Шхина (обращенный) установил свой примечательный перегонный куб. Вот келья, где брат Эулалио, юродивый восьмидесяти шести лет, бичующий себя за то, что не по-христиански возгордился наличием в своем имени всех гласных, и весьма почитаемый за постоянные рыдания, ослеп в религиозном экстазе такого оглушительного величия, что гарантировал себе канонизацию. Ему дали имя Эпиклавт — «много рыдающий», — и наконец вернули негашеную известь, которую он втирал себе в глаза, в сад, где ей и место. А вон там, в амбаре, как-то раз аббат, епископ и шмель… но есть чудеса такого удивительного масштаба, что их следует хранить, оберегать от ушей, столь далеких от благодати, что их недоверие распускается в насмешку.
Францисканцы славно поладили даже со Святым престолом, а возникшие в семнадцатом веке легкие трудности вполне понятны, ибо кто угадает, какую обиходную практику следующей заклеймит грехом трехкоронный итальянец в Ватикане. Братьев строго укорили за распространение геофагических склонностей среди местной знати — они пристрастили дам к вкусу местной почвы в виде приправы или даже самостоятельного блюда: все-таки это испанская земля. Но шумиха утихла. Дамы соблазнились солью (испанской солью, из Кадиса), и еще на два столетия установился мир, прерываемый лишь иногда окроплением церковного алтаря молоком, которое швыряли местные крестьяне, взявшие такую привычку для доставки десятин, или побитием монахов камнями, когда их замечали вне стен.
Ни у кого так и не дошли руки провести центральное отопление — или любое другое. Летом о нем не задумывались; зимой добрые братья теряли подвижность, просиживая скамьи вокруг столов с тяжелыми скатертями, жаровни под которыми пекли их ступни в сандалиях, грели ноги до самого срама и делали на большую часть времени не лучше паралитиков. Зима, когда явился преподобный Гвайн, выдалась в Эстремадуре особенно суровой. Его приняли как диковинку, ибо немногие здесь видели живого протестанта, не то что их caudillo[5]. Но если бы спросили брата Маномуэрту, органиста, то уж лучше бы их гостя принимали где угодно еще: разве духовник молодого короля не объявил недавно, что преломлять с протестантом хлеб — все равно что просить об отлучении? быть может, не vitando[6], но все же с подразумеваемой необходимостью в дальнейшем зарабатывать. Любопытство взяло верх. И на Рождество брат Маномуэрта доложил братьям о том, что засвидетельствовал (через большую замочную скважину), как их гость-еретик причащается у себя в келье единолично — в церемонии, примитивной и одинокой в сравнении с францисканской. — Он хороший человек, говорил остальным брат Маномуэрта, — есть в нем какой-никакой Христос… Но многие желали бичевать Гвайна за осквернение обряда, и даже те, кто не обвинял его в про ведении настоящей черной мессы, не знали, сколько вреда он принесет им своим уставом. Брат Маномуэрта мало-мальски понимал английский язык и заверил их, что ничего подобного не случилось, но те, чьи подозрения не улеглись, уже вскоре были вознаграждены.
Гвайн впечатлил хозяев своим аппетитом к красному вину, привыкши засиживаться и пить еще долго после того, как они уже доели, вытерли льняными салфетками и спрятали серебро и ушлепали прочь. Но наконец он слег с бронхитом, грозившим перерасти в пневмонию и подарить шанс воздать Святой церкви наивысшую протестантскую почесть — скончаться на руках добрых братьев. В комнатушке, чье окно в лике церковного фасада выходило на грязную центральную площадь городка, у него развился горячечный бред, напоминавший одним легенды о достопочтенном Эулалио Эпиклавте, а другим (более начитанным) — демоническую травлю святого Жана Вианнея, кюре из Арса, чей пресвитерий находился на вечном осадном положении: черти швыряли в нем тарелки и били кувшины, барабанили по столам, дьявольски хохотали, а однажды ночью даже подпалили занавес у постели священника. Гвайн был человеком немаленьким. Во время этих явлений его решили оставлять от греха одного.
Так он лежал однажды вечером, покрытый испариной, несмотря на холод, почти заснув, как тут его внезапно разбудила рука жены, на плече, как она будила раньше. Он с трудом добрался с постели в алькове через комнату к окну, где холодный свет тихо отражал эхом его шаги. Там светила луна, тянувшая неподвижную руку за него — к постели, где он лежал. Так он шатко стоял в холодных спутанных слогах, почти составившихся в ее имя, словно мог вспомнить и призвать обратно времена до того, как смерть вошла в мир, до трагедии, до волшебства и до того, как волшебство отчаялось и стало религией.
6
Vitandus — отлучение, при котором человека следует избегать. Tolerantus — отлучение, при котором человека можно терпеть.