Все это могло бы следовать прогрессивному откровению — той доктрине{101}, что считает человека неспособным обрести Истину в целом, но предлагает ее в серии искаженных фрагментов, каждый из которых по отдельности может быть опровергнут любым человеком, неспособным признать, что он и сам в конце концов стремится к ней. Так, добрый доминиканский монах Альберт Великий сказал, что испытал золото, произведенное алхимиками, и нашел его неспособным выдержать и семи погружений в огонь; документируя невероятную историю алхимии, он не отклонился от своего не менее экстраординарного пути, а посвятил книгу уходу за здоровьем беременных женщин; как и в своем предыдущем исследовании, здесь он также аккуратно сторонился акциденции (ибо в первую очередь заботился не о страданиях или возможной смерти роженицы, но о том, чтобы дитя дожило до крещения). Но с веком просвещения все эти одинокие люди остались далеко позади, препираясь в потемках над теми лучами, что смогли уловить, и цепляясь за них с удушающей страстью.
Антигистамины, стрептомицин, пенициллин и препарат боб{102}: немногие усомнятся, что Теофраст Бомбасг фон Гогенгейм («более известный как Парацельс»{103}) был прав. Это Парацельс вышел из пятнадцатого века (кастрированный, говорят, свиньей в детстве) и провозгласил, что цель алхимии вовсе не трансмутация неблагородных металлов в золото, а приготовление лекарств, чем открыл дорогу больничному поддержанию акцидентов, что мы победоносно и продолжаем, изучаем, финансируем, уважаем и обожаем сегодня. Дигидрохлорид 3,3-диамино-4,4- дигидроксиарсенобензола, пишет доктор Эрлих (после 605 попыток), впредь отметая мысль, будто сифилис ниспосылается за утехи, дарившие доселе во всех своих неувядающих разновидностях то наслаждение, на какое способен только грех. Ведь, в отличие от прогрессивного откровения, просвещение тотального материализма вспыхнуло с такой яркостью, что практически не хватало рук собирать осколки. Даже Парацельса оставили позади (скончавшегося от ранений, полученных в пьяной драке); и стоило химии утвердиться в положении истинного и законного сына и наследника, как алхимии дали от ворот поворот, будто пьяному родителю, чтобы плелся себе, лепеча свои фантазии все более и более редким ушам, менее и менее впечатляющим отщепенцам одиночества, тогда как дитя растет серьезным, благородным и несказанно довольным своими ограничениями, тешась воспоминаниями о родителе с уверенностью, что оно-то отыскало то, за чем так гонялись пьяный дурень и его подельники.
Потому Отто с немалым трудом оторвал глаза от золотого куба в витрине Мэдисон-авеню — куба, способного по щелчку большого пальца произвести пламя, возможно, не ignis nostef[76] алхимиков, но вполне способное зажечь сигарету. Он посмотрел на свои часы из нержавеющей стали и поспешил. Отто привык к свиданиям, которые всегда были вопросом назначенных часов или получасов, отмеченных, пока он на них торопился, его хронометром; поэтому он взглянул на него и теперь, будто бы тот мог подтвердить встречу неназначенную. Отто забыл посмотреть время, посмотрел опять и чуть не столкнулся с Эстер, выходившей из подъезда. Была середина дня.
— Отто!
— Ты как раз уходишь?
— Да, но вернусь где-то через час. Хочешь подождать?
— Он наверху?
— Он спит. Не приходил до рассвета.
— Он… в смысле — все в порядке?
— Да. Наверное. Вот, бери ключ и поднимайся, ты сможешь проскользнуть и не разбудить его. Мне пора бежать.