— Я там живу, сказал Отто. Ему нравилось заходить в этот туалет, потому что зеркала в ряд над раковинами давали приятную иллюзию, будто проходишь мимо себя во множестве витрин. — У них там вроде бы натуральная революция, сказал Отто, моя руки в соседней раковине.
— Да куда этим засранцам делать революции, сказал второй, развернувшись с таким англосаксонским возмущением, что оранжевый чили потек по подбородку. — Ты знаешь, что бы я делал на их месте. Надо только поднять тупых копов на мотоциклы и натянуть поперек дороги прочную струну пианино, потом пальнуть в них пару раз с другого конца дороги. Они погонятся за тобой на мотоциклах — и вжих-вжих-вжих полетят головы. Надо только — прочную струну пианино. Куда им делать революции. Боятся, вдруг кто-нибудь умрет. Я бы на их месте…
— Мне пора собираться, сказал Отто. — Ты не видел Джесси?
— На кой черт тебе этот безмозглый сукин сын?
— Я уезжаю. Просто хотел с ним попрощаться.
— Куда-то собрался?
— В Нью-Йорк. Я же сказал. Еду домой.
— Нью-Йорк! На кой черт он тебе сдался? Я бы за весь город Нью-Йорк… Но сам уже жевал.
Отто вдруг вспомнил свою рукопись, рукопись пьесы. Он был уверен, что не убрал ее, потому что оставил перечитывать до последней минуты перед отъездом. В комнате ее нигде не было. Он нашел только газету, где смотрел отправления из ближайших портов (зная, сколько идет корабль Компании), встретив только объявление о поиске самца чихуахуа для разведения. Эту газету он запустил через комнату и с сигаретой в кулаке, словно дымящимся оружием, грозно вышел на улицу, через крыльцо к пивной, где в это время дня устроились уборщицы.
— Quién limpian mi cuarto manana[78]? спросил он, выпалив на одном дыхании вопрос, который неправильно переводил в уме всю дорогу.
Среди женщин поднялась древняя робкая рука. — Yo[79], ответила ее хозяйка, уронив руку. Они поднялись перед ним одна за другой.
— Нау visto una manuscripta aqin?[80] Слово manuscripta Отто придумал. Одной из побед его пребывания здесь стал успешный отказ выучить больше где-то тридцати неправильных произношений местных слов.
— Que dijo?
— La manuscripta de mi playa[81], сказал Отто с напором. Он знал, что, добавляя «а», можно удовлетворительно перевести любое английское существительное. Дамы пребывали в немалом недоумении. Он повернул от их двери и направился к себе. Они последовали за ним.
— Que dijo de playa?[82] спросила одна, увлеченная тайной человека, ищущего пляж. Никто не пытался ей отвстить. Они топтали землю в молчании. У себя в комнате Отто повернулся к той, что призналась в уборке. — El esta para la mâquina, сказал он, показывая на пишущую машинку. — Esta manana[83].
— Perdido, сказала одна женщина, довольная, что что-то потерялось.
— Si, perdido[84], сказала другая равно удовлетворенно. Заглянула под матрас.
— Que cosa?[85] отважно спросила обвиняемая.
— Papel, ответил хозяин. — Papel que yo escribo mi playa al mâquina, закончив победоносной несуразицей. — Mi playa[86], повторил он угрожающе.
— Es muy misrerioso, сказала одна из женщин.
— Si…
— Muy mistcrioso[87], повторила третья, пока четвертая отпустила матрас (где прятала бы сама) и молча стояла, дивясь на человека, потерявшего пляж в этой самой комнате.
— Titulito[88] «Тщета времени», не унимался Отто.
— No entiendo[89], ответила старшая с беспомощным вызовом.
— «Тщета времени», повторил он громче. — La Vanidad del Tiemplo, твою мать, чуть не прикрикнул он. Безграмотные, безграмотные старые дуры. Он поискал карандаш, не нашел, продолжил. — Tiene una… una[90]… Он изобразил, будто что-то пишет в воздухе. — Рог escribo[91].
Одна протянула ему карандаш. — Un lâpiz, senor? спросила она. Lâpiz, ну разумеется; хотя любой же видит, что это карандаш. Он взял его и написал большими буквами ТЩЕТАВРЕМЕНИ.- Mucho papel[92],сказал он.
— Aïe… сказала старшая с озарением. — Рего si, si senor[93], со счастливым облегчением. Она имела неловкость знать эту стопку бумаги.
Однажды ей сказали, что это mucho importante[94], и она ежедневно с осторожностью смахивала пыль с титульной страницы: для нее эти слова были такими же незабываемо бессмысленными, как легенда о крупнейшей местной Деве на латыни. — Aqui esta, сказала она, потянувшись к груде белья на полке. — Lo pusé aqui cuando empacaba, todo estaba tan revuelto que tuve miedo de que se perdiera, о se ensuciara[95]… выдала она, как показалось, одним словом дикого облегчения.
95
Вот оно. Я положила это сюда, когда собирала вещи, вес было так перепутано, я боялась, что оно потеряется или испачкается (исп.).