Тяжело дыша, Отто взял ее, бормоча: — Gracias, gracias, senoritas[96] не отрывая глаз от драгоценного свертка. Четверка улыбнулась, пробормотала — Nada, de nada, senor[97], и пошлепала в дверь, где сгрудилась вокруг оправданной в поисках объяснений.
Он перенес кипу чистой бумаги на кресло. Слова были прекрасны. Слова были прекрасны сами по себе. Его почерк в разрозненных аккуратных примечаниях на полях, чтобы придать рукописи небрежный вид, — прекрасен. Он почитал знакомое наугад, улыбаясь самому себе. Каждая страница — прекрасна, кроме той, которую придется перепечатать, он убил на ней таракана. А может, и в этом есть свой стиль, в этой темной кляксе. В Центральной Америке водятся (хотя сам он их никогда не видел) тарантулы. Или черные вдовы? И остается ли от черной вдовы бурая клякса?
Потом он поднял лицо к пустой двери. Подобострастной улыбки как не бывало. С поднятой левой бровью, влажными, приоткрытыми и скривленными губами он подождал, пока подойдет продюсер, протягивая приветственную руку. Отто смерил взглядом видение, небрежно кивнул, потянулся за сигаретами. В льняном костюме их не нашлось. Пришлось прерваться на поход к грязной полосатой рубашке за необходимым реквизитом; а вернулся к креслу уже длинным путем, задержавшись (у зеркала) закурить. Положить бумаги на стол издателя лишь одной рукой оказалось непросто. — Позвольте помочь, сказал издатель. — Надеюсь, ничего серьезного? — Ничего, чистая ерунда, ответил Отто, убирая перевязку обратно под пиджак. — Царапина. Центральная Америка, сами понимаете.
Он прочитал пару строк во втором акте и выпустил в безмятежный воздух идеальное кольцо дыма. Там Эстер. Где он ее встретит? В квартире? Но ему не хотелось снова видеть ее мужа. От мысли о том человеке едва ли на десять лет его старше внутри все съеживалось — о человеке, что сперва казался чуть ли не отцом, потом — глупцом, наконец — чуть ли не безумцем. Лучше позвонить Эстер и пригласить ее выпить. Или на обед. Еще лучше встретиться с ней походя, благодаря аккуратно подготовленной случайности.
— Как чудесно ты выглядишь, Отто.
— Подзагорел… Как поживаешь?
— О, все так же, ты же знаешь, но без тебя было так скучно и так одиноко. Но ты, расскажи о себе? И что случилось с твоей рукой?
— Революция. Очередная революция, обычная издержка работы на юге. Может, читала что-нибудь в газетах?
— О, я их никогда не читаю, ты же знаешь, больше нет. Но мне рассказывали, ты написал чудесную пьесу.
А потом, пока он снимает рубашку и штаны, — И ты такой коричневый, весь, и весь в белом…
На улице солнце изливало жар на бесконечную зелень вееролистных бананов. Когда Отто с трудом стаскивал с крыльца два чемодана и пишущую машинку, из открытой двери раздался голос: — Эй, поди сюда, хочу показать пару снимков.
— Мне надо успеть на поезд в порт, ответил он человеку с выбитым на предплечье пупсом. — Он отходит через двадцать минут.
— Поди сюда. Хочу показать пару снимков.
Отто временами воображал славное мужское прощание, крепкие рукопожатия, пару слов сдержанной, но вечной дружбы. Он поставил чемоданы и вошел. Мужчину, сидящего на смятой простыни, окружали снимки всех размеров и степеней блеклости. — Я собираю альбом, сказал он. Он с трудом сидел прямо. — Видишь этот? Это я со своей первой машиной, в Пенсильвании. Он размазал по обратной стороне клей, потом взял конверт с черными уголками для закрепления снимков в альбоме и налепил их по краям. Пока он их облизывал, они оставались во рту, а клей на подбородке подкрашивался засохшим чили. — Видишь этот? продолжил он, сплевывая уголки и доставая новые. — Это я со своим стариком. За нами — моя первая машина. Это был 1951 год, видишь? Новая машина. Я уже тогда неплохо поживал. На завершенных страницах были прочно приклеены снимки с художественным пренебрежением к углам, размеру и числу уголков. Впрочем, все совпадали в одном: — Это я. Это я в баре в Бруклине с какими-то греческими моряками, у одного была фотокамера, я тогда работал на Нью-Йоркской верфи. Это я в Панаме, работал в Зоне канала перед тем, как приехать сюда. Это я в Дариене на охоте с индейцами. Вот, это я с индейцами Санд-Бласт…{121}
— Мне пора, мне надо на поезд. Он отходит через десять минут.
— Вот, ты на этот посмотри… Он уже размазал клей по всему подбородку, а уголки липли к его рукам по всей длине, обрамляя пупса. — Это я… начал он, когда Отто двинулся к двери. — Слушай, можешь хотя бы бутылку со стола подать, пока не ушел, не хочу вставать и случайно все испортить. Мои внуки…