Гвайн бросил сигару на улицу, где ее подхватили раньше, чем она коснулась земли. Пробормотал что-то об Антее и уже выпрямился, но сеньор Эрмосо поймал его за рукав. — Я так хорошо помню, упорствовал он, — знаете, она не говорила ни одного дурного слова. «Гостии первым коснется мой язык…» que fervorosa luna de miel para esta pequena esposa de Jésus![8]., когда ее так жестоко погубило все самое низменное в человеке…
Гвайн вышел к ступенькам, ведущим на площадь. Улицы бурлили, освещенные редко и тускло. — Но есть же пути, верно? — продолжил оставленный сеньор Эрмосо. — Господь укажет нам нужный? Много тысяч песет, миллионы лир, шептал он, ломая пухлые руки, покинутый, когда Гвайн спустился по ступеням. — Есть же пути…
На улицах Гвайна приветствовали разнообразные крайности из гардероба его жены, надетые с игривым и порой вынужденным пренебрежением к их изначальному предназначению. Ее любимая длинная вечерняя юбка в цветочек перешла к трем совершенно разным девочкам. Затем появилась одна женщина в трех ее платьях, каждое — россыпь отверстий, остатки одного поддерживали отсутствия в других. Ее зеленая шляпка-клош, шляпка с Пятого авеню такого вида, словно в ней спали и готовили, торчала под воинственным углом на голове местной продавщицы спичек. После утренних поминок большую часть церковных принадлежностей уже убрали — святые масла, святую воду и засиженные мухами священные облатки держались под замком из страха, что их украдут для колдовства.
Но прочая священная утварь находилась под рукой — для волнительной церемонии скорых проводов чужестранки, упокоившейся на холме. Открыли реликварии, описывали опасные дуги кадила, перебирались четки и листались псалтыри, кропилась вода, звенели колокольчики, зажигались фитили, горели и чадили свечи, путали и выкашливали в монодии латынь. В этом идеально упорядоченном хаосе поверх растущих и опадающих в коленопреклонении черных волн, набегающего и уходящего прилива шума Гвайну говорили, какая же, право, жалость (lâstima), что никакой святой покровитель не отстаивает их права и не радеет за их дело прямым вмешательством. Новенькие тамбурины, хотя и слегка неуместные, применили с блестящим эффектом: их лязг усиливал дух нетерпения, с которым, предположительно, тоскливо мающаяся тень Камиллы Гвайн ожидала вознесения ко вратам Рая.
Его так и не простили за то, что он не вернул тело домой. А Гвайн решил, что мудрее — или, по крайней мере, не так затруднительно, — не пересказывать семьям об экстравагантных проводах ее души. — Оно бы явно весило намного меньше, говорила тетя Мэй (о теле), — чем весь тот хлам, что он приволок. Хламом считался ряд непротестантских реликвий, скоро омрачивших его приход, и среди них — бесхвостый примат (задержавшаяся в карантине варварийская обезьяна с Гибралтара), которого горюющая женщина еще не видела.
Уайатту было четыре, когда его отец вернулся из Испании один; маленький разочарованный человечек с песочного цвета волосами, карие глаза, от злости полыхавшие зеленым, и вечно хлопочущие руки, сжимавшиеся и разжимавшиеся впустую, ломавшие что-то, ковыряющие в носу. В тот весенний день он пребывал в праздничном настроении и отметил мрачное возвращение тем, что опустошил в напольную заслонку горшок, на котором каждое утро медитировал около часа. Тетя Мэй была тут как тут. С силой шлепнула его по попе, осознала свою ошибку и с немалой горечью принялась отмывать руки, размышляя о печальном конце этой христианской семьи. Она только что пришла от отца, рассказавшего о дожидавшемся в карантине нетерпеливом предмете багажа. Резко покинув его комнату с этим новым откровением, дабы уложить его в сумбурный танграм недавних событий, тетя Мэй не успела дойти до стойки лестницы, как услышала грохот. Вернувшись, обнаружила, что преподобный пошатывается среди осколков кувшина «Беннингтон» — на редкость уродливой посудины, к которой она была очень привязана. Преподобный, думавший переодеться и теперь спешно натягивавший штаны обратно, сказал что-то о корабельной качке и потерял равновесие, когда шифоньер отказался сдвинуться с места и поддержать его. Если сперва она шмыгнула, чтобы передать презрение, то со вторым шмыганьем на ее лице возникло резкое подозрительное выражение и она уже было думала высказаться, когда снизу и донесся уморительный лязг металла по металлу. Тетя Мэй поскакала по широкой лестнице из золоченого дуба — на высокой скорости, но не теряя сидящих на носу очков, а следовательно, и чувства собственного достоинства.