На серой сколотой каминной полке лежал цветочный венок, который кто-то весело подобрал у двери скорбящей итальянской семьи этажом ниже. Над ним висела картина. На нее никто не смотрел. Висящее без рамы полотно было коричневым. Поперек средней части лежали яркие брызги свинцового сурика. Пятна в нижнем левом углу были ржавыми, над ними длинные полосы зеленой краски, а сверху справа большая клякса как будто черной смазки. Казалось, что на обозрение вывесили рубаху честного рабочего, а ее рукава, воротник и полы еще можно найти в золе камина.
Молодой человек в очках с черепаховой оправой, сжимавший в руках какие-то бумажки, озаглавленные «Приучение к горшку и демократия», говорил: — Но нужно понимать Нью-Йорк. Нью-Йорк — это социальный опыт. Кто-то еще говорил: — Не рассказывайте мне, какой он искренний. Он разбирается в Риме так же, как некоторые разбираются в «Радости приготовления пищи»{125}. Бородач говорил девушке: — С тех пор как я женился, ни разу не смотрел на других женщин. Я вам нравлюсь? Кто-то воскликнул: — Гей! Да у него даже тараканы дома — геи.
— Право, сказал Хершел, переведя дух, — куда уж высокоумней.
— Да, сказал Отто, остановившись взглянуть на картину. — Это кто?
На миг в просвете кулис из брючных задов промелькнула загорелая женщина в белом платье и тут же снова скрылась. Впрочем, донесся ее голос — Дорогуша, я провела там шесть недель, и за все время мы ни разу не ужинали дома, разве что четыре-пять раз, и то это были званые вечера.
— Ты ее разве не знаешь? Это Агнес Дей, только что из Пуэрто-Рико. Слава Богу, тоже напилась.
— Нет я ее не знаю, я…
— Знаешь ее брата? Нет? Милее не… что ж! Конечно я-то с ним толком не знаком, она мне не дает, по каким-то своим девчачьим причинам. Но я видел его фотографию в солдатской форме, милее не… Полная противоположность ее мужа Гарри, вот он просто самый… тоже писатель знаешь ли, «Публикуйте и будьте прокляты», это сказал герцог Веллингтон, помнишь? Гарри в Голливуде, только наоборот. Понимаешь, что я имею в виду? «Trade Ye No Mere Moneyed Art»{126}, только наоборот. Ox неважно. В конце концов, именно изъяны придают самоцветам их изящный блеск верно же. И ценность! Я хочу сказать Шелли пил лауданум литрами, верно. И конечно Суинберн! Боже! Я чувствую себя го-лым среди всех этих людей. Как какой-то маскарад да. Смотри! Видишь ее? девушку на диване? слишком похожа на la noyée de la Seine[103], ту трогательную посмертную маску с лица какой-то безымянной девчушки, которая не выдержала жизнь. Я имею в виду настоящую жизнь знаешь ли. И как это по-французски — сохранить ее красоту после смерти в маске, чтобы насладились мы все, а не тратить деньги, чтобы она жила дальше и получала… ну все, что получают женщины. Вон, видишь ее? слишком noyée, чтобы передать словами, а что, я бы и сам завтра пошел и утопился, если бы стал так же красив, а ты? Я чувствую себя таким голым, а ты? среди всех этих людей в страшных масках. Помнишь? де Мопассан, Ги де Мопассан, конечно же, писал той русской: «Я маскируюсь среди масок».
Помнишь? Они так и не встретились, знаешь ли. Так и не встретились, да. Конечно, у него с головой было не в порядке, а ее звали Мария Башкирцева. Она рисовала. Тоже умерла, знаешь ли, не успев подзаработать триста фунтов в самых очевидных местах и стать женщиной. Она была русской. А вон тот ужасный малый, который рассказывал мне о Томасе Бекете. Нет, или Кемпийском? украл свое «О подражании Христу», только представь! Видишь его? того, с ужасной кожей, какой милый, а. Но только представь, воровать подражание Христу. А что, Гендель воровал совершенное замечательные вещи, верно. Но одно дело музыка, верно. А потом он ослеп от рук сам знаешь Кого за вольное обращение с чужим творчеством. Верно. Но давай лучше о тебе. И такой коричневый. Как ириска. Подумать только…
— Я? Я… Отто отступил, оглядываясь со сдержанным ожиданием в глазах, заготовленным приветствием в выражении лица, словно искал старого друга, которого ожидал тут встретить. Он искал зеркало.
— как Негр с «Нарцисса»!