— По-моему, это самое грустное, что делал Макс. Это эпитафия.
— Леже, в смысле Шагал…
— Какая пустота, больно смотреть. Это настоящее, такое настоящее.
— Сутин, конечно же, Шагал и Сутин, продолжал Отто, — через сто лет их не увидишь, они расслоятся и рассыплются прямо на холсте. Внутренний порок — кажется, это так называется. Некоторые пигменты…
— По-моему, это самое грустное, что делал Макс.
Отто замолчал: кто такой Макс? Он вспомнил Макса как человека, который ему не очень нравился, с кем ему было не по себе. Чувствуя небритое лицо за плечом, он достал пачку своих впечатляющих сигарет и не оборачивался, пока небритый парень, не включенный в их разговор, не ушел, потирая подбородок в скверных пятнах. — Кто это был?
— Да он пьяный, сказала Анна, — его зовут Ансельм. У него ум за разум от религии.
В углу стоял худой молодой человек с тяжелыми усами, своим весом как будто склонявшими его круглую голову вперед. Сейчас та клонилась к немытому окну, которое он с тоскою разглядывал. Его пиджак, заткнутый сзади за ремень, был слишком коротким. Брюки ниспадали морщинами, терлись потрепанными штанинами о туфли. Его окружало искреннее чувство вины, словно он знал, что ему здесь не место, но не понимал, как уйти, разве что осмотически, сквозь прозрачное оконное стекло. Его грозила опрокинуть компания за спиной, распираемая смехом. Они спорили. Потом один окликнул: — Там «Ils vont prendre le train de sept heures» или «de huit heures», Стэнли?[104]
— Weet[105] ответил он и вернулся к грязному окну, бормоча: — Как там может быть что угодно кроме weet? Потом перевел взгляд, уставился на кого-то, сидящего на диване, вне поля зрения Отто.
— Если современные художники не будут изучать свои материалы, подхватил свою мысль Отто, ковыряя рисунок эму на пачке сигарет, и говорил с утонченными запинками, обозначая параллельный процесс мышления, достойный переложения в слова, — если они не могут потратить время, скульптор, разумеется, обязан исследовать все свойства своего медиума, прежде чем…
— Ты его знаешь? спросила Анна.
— приступит к своему, что? Кого?
— Стэнли.
— Нет, а он скульпт…
— Стэнли? С чего ему быть скульптором?
— Нет, но эм-м… и как Пракситель…
— Что?
— Я хотел сказать, как Цицерон говорит о Пракс…
— Музыка, он пишет музыку, музыку для органов.
— Кто?
— Стэнли. Он. Она показала. — Уже давно работает над одной вещью, мессой, хочет успеть вовремя, чтобы посвятить матери. У нее диабет, в больнице Непорочного чего-то там, тут рядом, ей только что отняли ногу, гангрена. Она там просто лежит в окружении сувениров в колбах, аппендикс, связки и что-то из ее носа, и хочет забрать их с собой, просто лежит, пялясь на свои вставные зубы в пустом стакане, лепечет воспоминания.
Отто предложил сигарету. Анна не курила; а значит, впечатлить ее можно было, только пустив на нее дым. Она закашлялась и замолчала.
Похоронный венок на полке зачах, проступил его каркас из проволоки. Он не был дорогим. Перед ним туда-сюда смутно перемещались группки гостей, будто вялые цветы, умирающие в почве, где выросли, перекатываясь в пыли. Отто искал в комнате кого-нибудь знакомого, чтобы поговорить с ним, или кого-нибудь незнакомого, чтобы говорить ему. Только на этот миг он увидел лицо девушки, сидящей в одиночестве на диване, оглядывающей этот отживший сад с улыбкой новизны, позволяя саду прятать себя. Потом она пропала — с безмолвным сознанием картины, заслоненной кружком неугомонных человеческих существ.
В этот миг разоблачения он уставился на нее: ее глаза смотрели на него; а потом — нет: и ее улыбка прошла мимо него, на лице таком знакомом, что он никак не мог его вспомнить.
— Ей надоело, что он пережаривает воскресное жаркое, вот она и застрелилась, как ее не понять? внезапно сказал стоящий у его локтя Ансельм Анне о сутулом мужчине в зеленой шерстяной рубашке, от которого только что отошел. — Вот от чего у меня сердце кровью обливается, добавил он, и потер подбородок.
— Кто это? спросил Отто, повернувшись.
— Один жопорукий критик, сказала Анна, — он думает, что обязан вогнать тебя в уныние, чтобы ты принимал его всерьез.
— Трижды психоаналузер, добавил Ансельм, — Господи. Только что мне сказал, что Билдоу хочет продать «Журнал». Трагедия. Анна потянулась к желтой книге у него в руках. — Ты читала «Жюстину»? спросил он, отводя книгу от нее. — Я принес показать Стэнли.
— Оставь его сегодня в покое, сказала Анна.
— Там есть хороший момент, в бенедиктинском монастыре, где аббат засовывает в нее облатку и оскверняет…
104
«Они сели на скоростной поезд в семь часов» или «восемь часов». Из французского стихотворения Г. С. Элиота «Медовый месяц» (1910). Пер. с фр. М. Меклера.