— С кем — с кем без обязательств? обернулся спросить кто-то из соседнего кружка.
— Это политическая партия, дорогуша, сказала она, и он ретировался.
— У меня нет политических интересов, сказал ей Отто.
— Но ничего не надо делать. Только дать мне два доллара — так ты заплатишь взнос, а у них будет еще один член.
— Но зачем вступать, если ничего не надо делать?
— Они пополняют ряды. От тебя им нужно только имя, дорогуша.
— Прости, боюсь, не могу себе это позволить.
— Два доллара?
— Я не в этом смысле… Но Агнес Дей уже говорила с кем-то еще. Отто ретировался, чтобы вернуть самообладание, подняв бровь в пустоту.
Похоронный венок лежал на полу; и в беспросветном саду вокруг цветы вяли туда и сюда, друг к другу и друг от друга. Заиграла музыка, ненадолго. Подделанный фонографом женский голос пел: «Я продала сердце старьевщику…»{129}, пока не сломалась игла и песня не затерялась в жужжании и секундном помрачении электрического освещения. Цветущий баритон девушки с впавшей от туберкулеза грудью произнес: — Но это же вовсе не хороший роман, единственная проницательная глава — где парень узнает, что он гей.
Один гость с неумеренно назойливой улыбкой, слишком длинным пиджаком и слишком короткими брюками расписывал сюжет своего еще не дописанного романа: — слегка в духе Джуны Барнс, пожалуй. Мужчина узнает, что его девушка — лесбиянка, и тогда сам одевается в девушку и идет на вечеринку, где будет она. Заигрывает с ней, она соглашается, и тогда он сбрасывает свое обличье и насилует ее… Повысился голос Агнес Дей: — Но дорогуша, делать ничего не надо.
Бремя, обязательное для роста, как будто забыло это место, забросило этот сад, никогда не видевший солнца, не знавший песен или удобряющего помета птиц; и все-таки черви здесь быть могли, хотя не каждый бы осмелился порыться, чтобы это опровергнуть. Хоть и не высокого роста, Отто оглядывал пыльную сцену свысока, как изнемогающий от жары рынок в центральноамериканском порту две недели назад. Тут, как и там, он изливал на торговцев надменно пренебрежительный и едкий табачный дым, стоял, подбоченившись, воздев бровь. Порой он завивал кончики новеньких усов или разыгрывал неудобства из-за перевязи. Ни о том, ни о другом никто не заговаривал.
Хотя диван скрылся из виду, он направился к нему, вдруг вспомнив неувядаемую охоту; и Отто уже достаточно выпил, чтобы набраться смелости для женщины, желанной тщетно, die Frau nach der man sich sehnt[106] (как ее назвал Гордон в третьем акте). И потому он знал глаза, что смотрели мимо и не признавали его, руки, предлагавшие, но защищенные, и места, где ее приходится разыскивать в Нью-Йорке, несмотря на тени, на удушающий воздух, эту Ewig-Weibliche{130}, Вечную Елену. Тут он вдруг услышал голос Джесси Фрэнкса: — На вид хренова мадонна, и, осознавая изумление в этой реплике не больше ее автора, выкинул из головы. — Я не видел тебя много месяцев, сказал кто-то рядом. Они пожали руки.
— Я был в Центральной Америке, сказал Отто, выставляя вперед перевязь.
— Правда? Я не знал.
Отто узнал его: молодой человек в слишком длинном пиджаке и слишком коротких брюках. Бессовестная улыбка, с неприязнью вспомнил Отто, не из тех улыбок, что делают всех веселее своими наличием и непреклонностью. Скорее, она намекала, что ее носитель знал все низменные тайны каких-то злых джунглей, откуда только что вышел, угодий для рысканья украдкой в зловонном приторном воздухе, где фрукты гниют на деревьях. — Как тебе моя картина? Это, конечно же, был Макс.
— Цвета хорошие, опасливо ответил Отто хозяину. Улыбка у того не была холодной, но сама ее попытка казаться открытой и честной разоблачала обезоруживающий расчет. Многих она поощрила излить душу, о чем на свежей прохладе улицы они потом жалели и не доверяли ему соответственно. Главным образом он имел дело с фактами, зная, например, что большую часть гавайских травяных юбок производят в Швейцарии, что баллады шотландской границы зародились на островах Тихого океана, что шотландские тартаны производятся в Швейцарии, мечи британской армии — в Германии. Для таких-то моментов Отто и хотелось иметь при себе оружие — не красоваться и уж точно не стрелять, а просто чувствовать под рукой его увесистую защиту. — Много времени заняла? спросил он.
— Самое сложное было ее продумать, сказал Макс.
— Так всегда и бывает. Я как раз дописал пьесу и…
— Знаешь Эда Фисли? Он тоже учился в Гарварде, сказал Макс, учившийся по месту жительства.