Архивные раскопки затягивают, и вот уже эти фотографии начинают сниться мне по ночам, обрамленные интерьером комнаты в квартире какого-то давно безымянного родственника, которого я видел в первый и последний раз почти сорок лет назад.
Как выглядело на самом деле то, что отсюда кажется либо торжественно-напряженной неподвижностью дагерротипов (время, застывшее в неестественных позах), либо комично ускоренным мельтешением черно-белых людей и автомобилей в хроникальных кадрах эпохи немого кино? Как отрегулировать скорость их времени, включить цвет и звук? Как представить себе городок, где было всего три улицы и несколько переулков, но на этих улицах и переулках имелось все: три хедера, девять синагог и две библиотеки, и коммерческий банк, и любительский театр, и типография, и концертный зал, и городская баня, и акционерное общество, и общество взаимопомощи? Как вместить все это в тесное пространство воображения?
Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой Риут. Жители городка, которого давно нет на свете, спешили по своим неотложным делам. Где-то на Верхней, а может, на Нижней улице молодая мать тянула за руку хнычущее дитя, и колеса подводы вязли в грязи, и оборванец в заломленной кепке, сошедший не то с полотен Шагала, не то со страниц Шолом-Алейхема, выкрикивал что-то на причудливой смеси идиша с румынским.
На Средней улице участки были поскромнее, чем на Верхней и Нижней, но зато там было много лавок и мастерских, и среди портняжных, сапожных и шорных, кожевенных и скорняжных, москательных, мыловаренных и стеклодувных, пошивочных и закройных, бондарных, столярных и плотницких дел нет-нет да попадалась лавка, где продавались леденцы и только леденцы — всех цветов и мастей. Может быть, когда дед был тем, кто изображен на военкоматовском фото (где он — это я, только стройнее и мужественней: я-в-идеале), он вспоминал ту лавку с леденцами, и его память проделывала самый длинный путь на свете — от трудармейского лагеря в уральской тайге до Средней улицы в Бричеве.
По средам и воскресеньям там был рынок, куда съезжались крестьяне-неевреи со всех окрестных деревень и после долгого дня отчаянных торгов шли праздновать удачную куплю-продажу в шинках, которыми тоже славилась Средняя улица. Шинок соседствовал с синагогой, а баня — с кладбищем. Зимой дети катались на санках с обледенелой горки в южном конце Нижней улицы, рядом со станцией Гидзита. В дождливое время года в низине скапливалось много воды. Дождевую воду использовали для мытья и стирки, предпочитая ее той, что была в реке. Зимой же, когда вода замерзала, те, кто жил в этой части Бричевы, кололи лед, и, разрезав его на аккуратные кубики, хранили до лета в глубоких ямах, закрытых толстым слоем соломы. Летом лед продавался с лотка на Средней улице. После Первой мировой войны, когда торговля льдом здесь, как и во всем мире, пошла на убыль, благодаря развитию холодильной техники, сточное место осушили, и там, где прежде шла добыча льда, построили новое большое здание. В течение следующего десятилетия оно служило одновременно ратушей и городским театром, а в пристройках располагались хедер и пекарня для мацы.
Большинство бричевских детей получали только начальное образование. Их учили еврейской грамоте — достаточно, чтобы читать сидур. Первого учителя звали Герш. Длинный и тощий как жердь, он был слеп на один глаз, но второй глаз видел все провинности нерадивых учеников, и худая учительская рука никогда не расставалась с розгой. Семья Герша квартировала в крохотной пристройке к дому вдовы Песи Бланк. Там и проходили занятия: летом — на задворках вдовьего дома, а зимой — в самой лачуге учителя, где было не продохнуть от дыма и пота. Вся школьная программа Герша состояла из еврейского алфавита и молитвы «Модэ ани»[16]. Тех, кто изъявлял желание идти дальше, направляли в хедер второго уровня, где им открывался путь к изучению Торы с комментариями великого талмудиста Раши. Эти занятия вел учитель по имени Йосель Шрайбер. Его жена, Соня Шрайбер, была повитухой, принимавшей роды у всей Бричевы, включая Дину Витис. Соня была второй женой Йоселя. Первый брак учителя был расторгнут в согласии с еврейским законом на том основании, что жена не смогла родить ему наследников. Но и второй брак, увы, оказался бездетным. И Йосель, смекнув, что дело, по-видимому, в нем самом, объявил, что потомство Шрайберов — это все бричевские дети. Ведь благодаря Соне они появились на свет, а благодаря ему получили путевку в жизнь. Помимо еврейской грамоты, Йосель обучал их арифметике, напирая на практические применения: как пересчитывать цену в рублях и в леях, как переводить вес из пудов в фунты и лоты. Последнее, объяснял он, особенно важно, потому что русские, в отличие от румын, не в ладах с десятичными дробями.
16
Утренняя еврейская молитва, которую читают по пробуждении: «Благодарю тебя, Царь живой и вечный, за то, что Ты вернул мне душу мою с состраданием».