При других обстоятельствах такое письмо мог бы написать мой прадед Леви своему сыну Исааку. Дедушка рассказывал, что в начале тридцатых всерьез думал о том, чтобы последовать за халуцим в Землю обетованную. Он даже на какое-то время стал гордонцем[21]. Но в конце концов так и не уехал. Как не уехал и Моше Аронзон. Об этом свидетельствует строка в базе данных Яд ва-Шем: «Моше Аронзон — род. в 1882 в г. Бричева. Убит в Шоа».
Что вспоминал он, Исаак Витис, из своей предыдущей жизни? Ведь должен же был вспоминать, как я всегда вспоминаю мое московское детство… Хотя, глядя на немногочисленные сохранившиеся фотографии дедушки, я никак не могу представить его одним из бричевских детей. Узником ГУЛАГа — да, а мальчиком в Бричеве — нет. Видимо, первое напрочь вытеснило второе. Образ бессарабского местечка и память о дедушке Исааке Львовиче совершенно не вяжутся друг с другом. Читая хронику городка, которого больше нет, я пытаюсь вообразить себе дедушкины воспоминания. Представить гужевую дорогу в рытвинах, змеящуюся среди поля, поросшего ромашками, клевером и резедой. Одноэтажные деревенские дома, крик петухов, кудахтанье кур. Скирды, овины и гумна, груженные сеном подводы. Какой-нибудь деревенский праздник, хоровод мужчин в пиджаках и шляпах, топчущихся в обнимку под клезмерскую музыку. Яблоневые сады, виноградники. Реку в кувшинках, колыхаемые ветром заросли камыша и осоки. Почтальона на велосипеде или сельского лекаря с портфелем, полным диковинных архаизмов диагностики. Чем тогда болели? В основном тем же, чем и сейчас, но — названия, названия! Почесуха, червуха, чахотка, сонячница, весеница, квартана, падучая, ларингея… Кое-какие из тех музейных названий в ходу и по сей день. В основном это редкие заболевания, какая-нибудь порфирия или морфея; от названий веет древней загадкой, чем-то пугающим и завораживающим одновременно.
Дело, разумеется, в языке, в словаре, который как ничто на свете способен перенести человека туда, где его нет, придать обыденности новизну, превратить предметы быта в красочный бутафорский реквизит, а машинальные будничные действия — в церемониал. Затем и учу сейчас их румынский. «Luni dimineața ma trezesc si merg în baie. Deschid robinetul și fac duș. Mă spăl cu săpun pe corp. Mă spăl pe cap cu șampon. Mă șterg cu prosopul. Pun pasta de dinti pe perie și mă spăl pe dinți. Mă pieptăn. Mă văd în oglindă: am părul scurt și negru, ochii verzi, fața rotundă. Iau din dulap aparatul de ras și îmi rad barba…»[22] Кажется, если читать этот учебник дальше, обязательно дойдешь до забытых практик из дедушкиного детства. Лечение парши медным купоросом, штопка чулок с помощью перегоревшей лампочки, семейное прослушивание граммофонных пластинок («His Master’s Voice»[23]). Откроешь чемодан, а там — кальсоны, гамаши, опинчи[24], теплое белье, станок для бритья и лосьон фирмы «Тарр», консервы фирмы «Скандия», походная фляжка с привинченным стаканчиком… Все, что прабабушка Дина упаковала дедушке в дорогу, когда он уходил добровольцем на фронт в июле сорок первого.
Что осталось от этого непредставимого детства? Может быть, то, как воровали яблоки в саду у Ицика Лемеля и как тот переоделся страшилищем, чтобы хорошенько напугать маленьких воришек, но никто и не подумал испугаться. Как Лева Цинман, еще не заболевший Испанией («откуда у хлопца испанская грусть?»), устроил у себя во дворе ослепительное и оглушительное зрелище под названием домашний кинотеатр. Как помощник знахаря Аврамеле по прозвищу Ида-Ица (ходячая эпиграмма Марциала: гробовщик и лекарь в одном лице) будил всех к утренней молитве на Рош ха-Шана. Как на Йом-кипур мать держала над головами детей квохчущую курицу и шептала: «Вот Азазель, Господи, отпусти нам грехи». Как хасиды пускались в пляс на праздник Симхат Тора, как под шум хлопушек и погремушек не отличали Амана от Мордехая на праздник Пурим, как пекли халу к шаббату, как тетя Роза, бабушка Идис и старшая сестра Маня готовили пасхальный пир на весь мир. Как глашатай Шмайя шел по улицам, и все открывали двери, чтобы услышать новости: гастроли театральной труппы из Бухареста, лекция заезжей знаменитости, выборы нового габбая[25] или строительство новой бани, причем глашатай часто путал известия, коверкал незнакомые слова и фамилии, так что сводка новостей невольно превращалась в юмореску: гастроли театра в новой бане, заезжая знаменитость прочтет «лекацию» про габбая. Как прыгали через лужи по дороге в Тырнову, как катались на санках с горки около станции Гиздита. Как, выходя из дому, привязывали к лодыжкам обувь, чтобы не потерять ее в непролазной грязи. Как Авраам Шпильберг, патриарх семейства Шпильбергов, о чьей сердечной недостаточности знала вся Бричева, умирал не реже, чем раз в месяц. Как праздновали помолвку дочери старосты Тендлера с Моней Крамером, и как несколько месяцев спустя гордонец Моня утонул в реке Прут во время ахшары[26].
21
Гордония — еврейское молодежное движение в довоенной Румынии и других странах Восточной Европы. Гордонцы проходили длительную подготовку к репатриации («алии») в Палестину и работе в первых кибуцах.
22
«Утром в понедельник я просыпаюсь и иду в ванную. Я открываю кран и принимаю душ. Я мою тело с мылом. Я мою голову шампунем. Я вытираюсь полотенцем. Я наношу зубную пасту на щетку и чищу зубы. Я причесываю свои волосы. Вижу себя в зеркале: у меня короткие черные волосы, зеленые глаза, круглое лицо. Я беру из шкафа бритву и брею бороду…»
23
Британская торговая марка, логотип которой — пес, слушающий голос своего хозяина из рупора граммофона, — стал символом грамзаписи во всем мире.
25
Габбай — должностное лицо при синагоге, в чьи обязанности входит сбор пожертвований и организация благотворительных мероприятий.
26
Ахшара — подготовка к выживанию в трудных условиях, которую проходили члены молодежных сионистских организаций, нацеленные на отъезд в Палестину.