В Нью-Йорке я пару раз оказывался в общине сирийских евреев и других мизрахи[41]. Один раз даже попал на службу в сефардскую синагогу, и это было так странно, как если бы передо мной была совершенно незнакомая религия. Другие обряды, другая мелодика песнопений, другой дух, все другое.
Thank you for your time, Doctor Betesh. Больше мы с вами, вероятно, никогда не увидимся. Люди из разных миров, у которых нет ни малейшего повода для сближения. Но ведь так могло произойти и в том случае, если бы наши ветви отделяли друг от друга не шесть веков, а всего два-три поколения. Рассеяние происходит мгновенно, никакой тайны тут нет. И все же, кто бы мог подумать: два мира — два Исаака Витиса…
Говорю маме: а то, может, подадим на паспорт по сефардской линии? Конечно, мы слегка опоздали: Испания эту программу еще в 2019 году свернула. Зато Португалия вроде бы продолжает рассматривать заявления. Вот получу португальское гражданство (зря я, что ли, португальский учил?), куплю нам домик где-нибудь в Алгарве, восстановим там родовое имение Витисов. Сейчас ведь знакомые сплошь и рядом эмигрируют в Португалию… Чем не новый виток? Мама не против. Этого, конечно, никогда не произойдет, но, Господи, какое было бы счастье… «Родовое имение Витисов», и чтобы дедушка с бабушкой были там, я бы никогда их не отпускал, никогда больше не огорчал… Вдруг вспомнил, что было время, когда бабушка мне часто снилась. Может быть, всю эту книгу я затеял для того, чтобы снова приснились дедушка с бабушкой.
«Вот ты бы где предпочла, в Алгарве или на севере страны, ближе к Порту?» Мама смеется, и мы начинаем фантазировать, как будем восстанавливать «родовое имение Витисов». Хотя, разумеется, никакого имения в Испании, а уж тем более в Португалии, ни у Витисов, ни у Битесов, ни у Бетешей никогда не было. Максимум — съемный дом в еврейском квартале Кастельона-де-ла-Плана.
Глава 5. Урал
На самом деле не Сибирь, а Приполярный Урал, как выяснилось через несколько лет после того, как я написал эти стихи. Зато про «катал на плечах… во время парада» знаю точно: видел старую фотографию. Маме лет пять, она сидит на плечах у молодого дедушки, а вокруг — большой праздник. Не то Первомай, не то День победы.
Детские воспоминания: на 9 мая в школу приходят ветераны. Дедушка Леши Донича из года в год рассказывает фронтовые истории. Мой дедушка историй не рассказывает. Был танкистом. Вот и все, что сообщают родители мне, ребенку. Правду я узна́ю гораздо позже, когда дедушки уже не будет в живых, а сам я буду молодым американцем. Да и то… Не всю правду, а ее предельно сокращенный вариант, анкетную выжимку.
Когда в Румынии установилась власть кондукэтора Иона Антонеску и Железной гвардии, дедушка записался добровольцем в Красную армию. К тому моменту он уже успел окончить гимназию и отучиться два года в институте. В июле 1941 года его определили в 353‑й отдельный батальон аэродромного обслуживания. Но уже в начале сентября батальон распустили. Тех, чье происхождение вызывало у советской власти подозрение в неблагонадежности — этнических немцев, финнов, румын, венгров, итальянцев и тех, кто, как дедушка, попадал в категорию «перемещенных лиц с западных территорий», — отозвали из действующей армии для мобилизации в рабочие колонны с казарменным проживанием и лагерным распорядком. Иначе говоря, их отправили в лагеря. Кого на лесоповал, кого к мартеновским печам. «Дни и ночи у мартеновских печей не смыкала наша Родина очей». Четыре года лагерей. Вот и все, что тебе надо знать, русско-американский потомок. Если хочешь получить более подробное представление, попробуй сам добраться до тех не столь отдаленных мест — увидеть своими глазами.