И все же постскриптум есть. В больнице, где я работаю последние десять лет, один из моих коллег — хирург-онколог по фамилии Сассун. Как-то раз он обмолвился, что его предки принадлежали к известному роду багдадских евреев — тому же, кстати сказать, из которого вышел выдающийся английский поэт Зигфрид Сассун. Стало быть, это его родственники помогали когда-то Витисам и тысячам других беженцев, бедствовавших в шанхайском гетто. Могли ли они мечтать, что семьдесят с лишним лет спустя потомок Сассунов будет лечить пациентов вместе с потомком Витисов в госпитале на Лонг-Айленде? Казалось бы, более счастливого эпилога и не придумать. Но сейчас ни о каком хеппи-энде говорить не приходится. Ужасы семидесятипятилетней давности повторяются, а пространство схлопывается.
Но чем меньше остается пространства, тем отчетливей воспоминания; невозможность передвижения заостряет память, в том числе историческую. Как писал когда-то Алексей Цветков, «обрыдла география, в историю пора». Кассирер versus Хайдеггер. А мой друг и многолетний собеседник Ксюша Климовская в своей новой пьесе пишет так: «Пространство — иллюзия. Можно уходить только вглубь, в память. Это то, что случилось с моим народом. Нас отовсюду выгоняли, мы теряли одну страну за другой, мы больше двух тысяч лет в изгнании, и географически нам ничего не принадлежало. У нас оставалась только память, только она — поэтому мы так цеплялись за нее…» И дальше — про генетическую память беженцев: «Не зря каждый год мы читаем в Песах про исход из Египта, чтобы еще и еще повторять этот урок — в любой момент ты должен быть готов бросить все и валить. Налегке — с мацой, с одним чемоданом, без зимней обуви и без сожалений». Рассеяние — оно в крови.
Из Шанхая обратно в Нью-Йорк я летел в сочельник. Запомнилась долгая дорога в аэропорт и музыкальная радиопрограмма, которую слушал таксист: англоязычная передача с душераздирающим названием «For Those Who Are Spending a Lonely Christmas»[48]. Снега не было, но был густой туман, похожий на какой-то искусственный снегопад. Этот туман, предвестник будущего смога, почему-то запомнился особенно. Вспоминаю его и теперь. В последние годы меня не покидает ощущение, что мы движемся в таком вот тумане. Включаешь дальний свет, но все без толку, видимость крайне ограничена — как впереди, так и сзади. Один катаклизм сменяется другим, и совершенно невозможно представить, какой будет жизнь через год-два, да и будет ли человечество вообще существовать через пять, десять или пятнадцать лет. И та же стремительность новостного цикла, мешающая заглядывать вперед, стирает все, что позади. Наша память — новостная лента, где ничего не сохраняется. То, что было три года назад, кажется глубокой древностью; человеческие жизни и смерти забываются мгновенно, информационный шквал старит не только живых, но и умерших, отдаляет их недавние смерти, заглушает боль отсутствия; важные события мелькают, чтобы исчезнуть навсегда. Какой-нибудь буддийский философ мог бы узреть в этом мельтешении великую истину: дескать, в наше время как нельзя наглядней проявляется бессубстанциальность бытийного потока. Есть лишь бесконечное чередование неустойчивых состояний, больше ничего. Но мое непрерывное «я» — не безличностная сила дао и не буддийская шуньята, а африканская птица с вывернутой шеей, пытающаяся дотянуться клювом до собственного хвоста. Птицу зовут Санкофа, что в переводе с языка чви означает «вернись и возьми». «Чтобы шагнуть в будущее, нужно сперва узнать свое прошлое», — гласит народная мудрость, служащая интерпретацией символа Санкофа. В наше время — особенно. Потому-то все и копают свои родословные, проводя дни и ночи на сайтах Ancestry и GeneTree. В наше беспамятное, страшное время — это самая очевидная точка опоры. Вот и я туда же. Но прошлое остается непроницаемым — безликие, ничего не значащие имена из списков шанхайского мемориала. Сочельный туман. Снег, падающий на колокол.
Часть вторая
Глава 1. Филадельфия — Витебск — Москва
— А меня зовут в Филадельфию выступать. Помнишь, пап, как мы туда в девяносто седьмом ездили? Мы еще тогда в грузинском кафе с Михалевичем сидели, помнишь? И когда нам счет принесли, Михалевич сказал «будем расплачиваться», а ты в ответ на это стал зачем-то рубашку расстегивать! Человек рассеянный с улицы Бассейной…
— Да уж, — улыбается папа, — в то время слово «рассеянный» еще не было диагнозом.