Но и там, где, кажется, ничего не осталось, всегда находится что-то, самая малость, из которой можно попытаться возродить остальное. Хочется отстоять, отвоевать у небытия хотя бы клочок семейной памяти — уже почти несуществующего пространства. Надо поторопиться, времени в обрез, ведь в следующем поколении ничего уже нельзя будет восстановить. Дверь в прошлое закроется раз и навсегда — хотя бы потому, что мои дочери, Соня и Даша, говорят на другом языке. Их родной язык — английский; мой — русский. Родной язык моих дедушки с бабушкой — румынский, а родной язык их родителей — идиш. Это — Вавилонская башня, растянутая во времени.
Конечно, если мне хочется, чтобы история семьи, которую я пытаюсь восстановить, была легко доступна моим детям, мне бы лучше писать все это по-английски. Но я не хочу по-английски, хочу по-русски. Так мне надо. А еще надо вспомнить румынский, который я немножко знал в детстве. Да нет, не вспомнить и даже не выучить заново, а просто выучить.
Румыния — родина, на которой я никогда не был. Вся моя родня по материнской линии — оттуда. В 1941‑м евреи из Бессарабии и Буковины были депортированы в Транснистрию, оккупированную румынской армией. После свержения Антонеску в 1944‑м тем немногим, кто выжил, разрешили вернуться на прежнее место жительства. Но, по сути, возвращаться было некуда: бывшие еврейские местечки сравняли с землей еще в начале войны. Поэтому большинство уцелевших осело в Черновцах. Там жили после войны и тетя Маня, и дядя Гриша, и другие, кого знаю лишь по фотографиям. Мама ездила туда с дедушкой, когда училась в школе. Мне достались отголоски ее подростковых впечатлений: про красивый европейский город, когда-то бывший одним из культурных центров Австро-Венгрии и сохранивший многоязычие. До войны главным языком там был немецкий, после войны — румынский и украинский. Моя родня говорила на идише и по-румынски, или наоборот — по-румынски в первую очередь.
От того румынского, с которым я когда-то ощущал смутное родство, остались одни крохи. Красивое и странное звучание, навсегда связанное с бабушкой, с ее произношением и с тем, как она нашептывала заклинание, подслушанное у цыганки в Бессарабии, — заговор от беды, от дурного глаза, из того же репертуара, что и прикалывание булавки на одежду… «Шереток, шереток, шереток…», а в конце — три раза сплюнуть. Почему эта магическая скороговорка ассоциируется у меня с украинско-еврейским словом «нивроку»? И с тем, как бабушка хрустела костяшками пальцев? С тем, как, восклицая на вдохе «И-и-и!», всплескивала руками, когда я плохо себя вел? С убитым пауком на кухне (папа говорил: «Не надо убивать паука, это плохая примета», а бабушка: «Нет, надо, потому что пауки разносили огонь во время пожара в иерусалимском храме»)? С ее идиосинкразическими требованиями — например, чтобы, надевая на меня зимнюю шапку, родители всегда прижимали мне уши («чтобы Аленька у нас не вырос с оттопыренными ушами»)? Как все эти суеверия и идиосинкразии вяжутся с тем, что бабушка была врачом — и не просто врачом, а, по словам коллег, мастером своего дела, блестящим диагностом? Вяжется, еще как вяжется. Мне как врачу это очень понятно.
И все же он был, тонкий пласт румынского в детстве. Бабушкины поспешные попытки обучить меня — кажется, с моей же подачи. Маму румынскому не учили намеренно: советский ребенок, пойдет в школу… После того, что дед пережил во время войны, меньше всего ему хотелось выпячивать свое иностранное происхождение. В результате моя мама не знает по-румынски ни слова. Когда же появился я, бабушка попыталась воскресить в памяти то, что уже почти ушло. Удержать и передать мне. Помню до сих пор: Михай Эминеску «Лучафэрул».
Да что там Эминеску, я помню даже собственные детские стихи, написанные на корявом румынском. Самому не верится:
Сейчас, когда я, разменяв пятый десяток, начал брать онлайн-уроки румынского, в моей памяти неожиданно всплывают случайные фразы, отрывки из детских стихов и так далее. Моя учительница, тридцатипятилетняя Оана, хохочет. Она — в Бухаресте, я — в Нью-Йорке, вся ситуация кажется ей крайне забавной. И правда, что может быть забавнее, чем великовозрастный студент-американец, неожиданно разражающийся фразой вроде «Vise plăcute, puricii să te sărute». «Сладких снов, пусть блошки тебя поцелуют». Так говорят в Румынии, укладывая детей спать. Так говорила мне бабушка. Случайные обрывки неведомой культуры, домашние, хоть и с другой планеты, как для моей дочери Сони — песни «Крылатые качели» и «Земля в иллюминаторе». Одомашненные части неизвестного.
2
3