…Стесин, с его идиотскими рассуждениями об искусстве.
…Утром заехал Стесин за своими вещами. Он получил комнату в Доме олим. Он хотел взять работы Ворошилова и Бачурина, но я не дал ему, так как работы присланы для выставок, а у него нет таких возможностей. Было объяснение, и я кое-что высказал ему прямо. Я отдал ему его фотографии и слайды. Это конец. Я отвез его с вещами на маршрутку. Стесин окончательно и бесповоротно выбрал путь коммерческого художника.
Дальше о судьбе дяди я справлялся в немецкой „Википедии“. Там, в частности, говорится о том, что под конец жизни вечный холостяк Виталий Стесин женился на австрийской еврейке по имени Ирис и с головой ушел в изучение иудейской философии. Если вспомнить, что его предки были раввинами, можно сказать, что на старости лет мой дядя как бы вернулся в семью. Скончался он в возрасте семидесяти двух лет. Причина смерти не указана. И всё. Вроде бы законченная картина. Но мне по-прежнему ничего не ясно. Был ли он серьезным художником или просто прожигателем жизни? Переживал ли за других людей? Был ли эгоистом, бездельником и „мишигене“? Одиноким, несчастным человеком? Стяжателем? Аморальным типом? Безумцем? Читая эти фрагментарные и не слишком лестные воспоминания, я думал о странной, непредставимой жизни дяди Виталика. О том, что я узнал о его смерти спустя почти четыре года, и я уверен, что никто из нашей разобщенной семьи и, вероятно, никто или почти никто из знаменитых друзей его юности до сих пор не знает, что он умер. Думал о человеке, которого никогда не видел, о художнике (хорошем? плохом?). О его приглашении, которым я так и не воспользовался, и, возможно, правильно сделал. Обо всем этом, малопонятном и невосполнимом».
«Птицы жизни» вышли весной 2020 года, в разгар коронавирусной пандемии. Никаких презентаций, разумеется, не было, и я был уверен, что эту книгу никто не прочтет. Но через год я получил неожиданный отклик — сообщение от незнакомого человека через мессенджер.
«Александр, добрый вечер, вам действительно интересно, каким человеком был Ваш дядя Виталий?»
Имя отправителя — Александр Жарков — мне ни о чем не говорило, а в самом сообщении слышалась какая-то чуть ли не зловещая загадочность. Что может последовать за таким вопросом? Разглашение какой-нибудь страшной тайны? Посмертный донос? Или, наоборот, панегирик? Какое отношение этот Жарков имеет (имел) к моему дяде? Друг? Враг?
«Конечно, интересно».
«Тогда давайте попробуем. Только я должен вас предупредить, что я человек не творческий. Вы мне должны будете помочь. С чего начать?»
Кажется, все-таки не донос и не разоблачение. Можно выдыхать.
«Начните с чего угодно. С первого, что придет вам в голову».
«Нет, я так не могу».
«Ну, хорошо, тогда с самого очевидного: расскажите для начала, откуда вы знаете моего дядю».
«Я познакомился с ним в начале моей эмиграции в 1991‑м. В довольно сложное для меня время. Так что мы были очень долго и близко знакомы. Хотя „знакомство“ не совсем подходящее слово. Скажем так, он был моим наставником по жизни. Или даже больше. Я рано потерял отца. Так вот, Виталик долгие годы был мне вместо отца. Кстати, чтобы связаться с вами, мне пришлось перевести часть вашей книги на немецкий».
«А почему пришлось переводить? В смысле, для чего?»
«Сначала нужно было получить разрешение жены Виталика, а она не очень бегло читает по-русски, хотя говорит на 8 языках».
После этого он предложил созвониться, пообщаться голосом, «как в старые добрые времена, как Вы общались с Вашим дядей Виталиком».
К счастью, общение с Жарковым получилось куда более продолжительным и подробным, чем когда-то с Виталиком. Созваниваясь от случая к случаю, мы довольно скоро перешли на непринужденный стиль, когда уже не нужно спрашивать, с чего начать, или тщетно пытаться рассказать по порядку. Иногда я задавал ему вопросы; иногда мы и вовсе говорили на отвлеченные темы.
Из этих разговоров вырисовывался совершенно другой образ Виталия Стесина, чем из дневников Гробмана и воспоминаний Алейникова с Ерофеевым. Там он представал эдаким героем плутовского романа. А теперь я слушал опровержения: «Но ведь надо понимать, что за всем этим стоит. Сказать? Хорошо, скажу. Гробман пишет, что ждал приезда Виталика в Израиль, а потом сразу в нем разочаровался. Так вот, из того, что я знаю, Гробман ждал не Виталика, а коллекцию картин Ворошилова и других, которую Виталик собирал и должен был вывезти для Гробмана. Но на границе Виталика тормознули, провезти ничего не дали. Он приехал налегке, и у Гробмана наступило резкое разочарование. Или вот Ерофеев жалуется, что Виталик его подпоил и заставил переписать на него все будущие гонорары. Но ведь это, э-э-э, художественный вымысел. Ты знаешь, что это Виталик вывез „Москву — Петушки“ на Запад, да?[51] Что они с Ерофеевым в молодости дружили? Так вот, история, которую рассказывает Ерофеев, произошла не с ним, а с самим Виталиком. Когда Виталик был в Израиле, галерейщики Кенда и Яков Бар-Гера заключили с ним контракт, где оговаривалось, что все его картины будут продаваться только через них. То есть он им передал эксклюзивные права на неограниченный срок. За это они вывезли Виталика в Германию, где ему предоставили бесплатное ателье от города Кельна. У него были выставки по всей Европе. Но ты понимаешь, как он попал? Эксклюзивные права на все его будущие картины! Когда он понял, с кем связался, то просто перестал продаваться. Выставлялся, но продавать не продавал. А Ерофеев, когда ему рассказали эту историю, почему-то выдал ее за свою. Не знаю, может, по пьяни, а может, она ему смешной показалась. Кстати, в рейтинге самых дорогих русских художников Виталик в какой-то момент занимал третье место. Потому что его картин не купить нигде. Теперь они все у Ириски. Но про Ириску я ничего говорить не могу. Не велела. Я из нее и так чудом выбил разрешение с тобой связаться. Она негативно относится к родне Виталика. Считает, что они все его предали, не пожелали с ним знаться. А он всю жизнь очень переживал из‑за того, что у него не было никакого контакта с семьей. Для него семья — это было святое. Мы с ним на этой почве и разругались. Я разводился со своей женой, а он хотел, чтобы мы оставались вместе. Потому что семья — святое. Он всю жизнь собирал вокруг себя семью. Очень ревностно к этому относился. И я и моя бывшая жена были частью его кельнской семьи. Поэтому не хотел, чтобы мы разводились. А отношений со своей настоящей семьей, со Стесиными, у него не было, и он из‑за этого страдал. Ириска это помнит. Но когда я перевел ей фрагмент из твоей книги, она сказала: хорошо, можешь с ним связаться, только меня не впутывай. Ну, это австрийские евреи, они такие. Она же из старой венской семьи. До войны у них было огромное состояние. Ее родители прошли через концлагерь, мать в Треблинке была, отец в Освенциме. И оба выжили, понимаешь? Ее отец был адвокатом, после войны он занимался возвращением венским евреям их имущества и денег, которые у них отняли нацисты. И, между прочим, немало на этом заработал. Большим человеком он был, отец Ириски. А мать держала в Вене пансион „Беттина“. Может, ты слышал про такой? Там в свое время квартировали многие беженцы из Советского Союза. Так что это очень известная семья. Невероятно богатая. Они Виталика терпеть не могли. Но у Виталика с Ириской всю жизнь была большая любовь. Такая, что только в книгах бывает. Кстати, то, что он женился на Ириске на старости лет, — чушь полная. Кому это пришло в голову написать такое в Википедии? Виталик с Ириской поженились, когда ему было тридцать семь, а ей девятнадцать. И потом всю жизнь были вместе — тридцать пять лет! При этом она так и жила в своей Вене, никуда не хотела из нее уезжать. А он жил между двумя городами. В Кельне у него было ателье. Мы там все собирались. И когда он был тут, а она в Вене, они каждый день подолгу разговаривали по телефону. И все должны были заткнуться: Виталик с Ириской разговаривает. Она ради него и русский выучила. И художницей тоже стала, они много вместе работали. Боготворила Виталика. До сих пор боготворит. А детей у них не было. Ну, это такое поколение было. Им казалось, что детей заводить нельзя, потому что мир катится в пропасть. А потом уже, видимо, поздно было. Они пытались, но у них ничего не получилось…»
51
На самом деле не на Запад, а в Израиль: первая публикация поэмы состоялась в израильском альманахе «Ами» в 1973 году.