На следующей фотографии улыбающийся Виталик, уже сильно старше и солидней, с курчавыми длинными волосами, стоит рядом с одним из своих холстов. Фотография для каталога.
И наконец, целая серия фотографий уже пожилого Виталика в кругу друзей — в гостях у Эпштейна, на домашнем концерте, у кого-то на даче. Редкие седые волосы до плеч, кустистые брови, большой еврейский нос, поднятые на лоб очки. Тут он уже явно «из наших», похож и на моего дедушку Исаака Менделевича, и, судя по фотографиям из семейного архива, на дядю Леву, и даже отдаленно на моего папу. Во всяком случае, в то, что они братья, поверить нетрудно.
Последние фотографии — за две недели до смерти. Виталик — с палочкой, отечный и заросший седой щетиной, в глазах — влажный блеск, который бывает у хронически больных людей. «В последние годы у него сильно давление скакало. Не мог переносить длинные поездки там, перелеты. Сердечная недостаточность». На последнем снимке Виталик сидит на диване с Ирис, смотрит на нее влюбленным стариковским взглядом, она на него — нежно и весело, слегка кокетливо. За несколько дней до смерти.
Жарков этого последнего периода не застал: они поссорились несколькими годами раньше, когда он разводился. Виталик был категорически против этого развода, кричал на Жаркова. Так и не помирились. Но на похоронах немецкий журналист по фамилии Хорст, один из лучших друзей Виталика, сказал, что в последние месяцы Виталик часто вспоминал Жаркова и говорил, что он, Виталик, был сильно неправ. Надо сказать, этот разрыв — вполне в духе наших семейных историй, особенно если учесть, что Виталик, по-видимому, считал Жаркова своим приемным сыном. И, однажды поссорившись, так до конца жизни и не смог переступить через свою старую боль. Знакомый сюжет.
К середине дня погода налаживается, мы идем гулять по городу, и тут выясняется, что Эпштейн, кроме всего прочего, еще и выдающийся экскурсовод. У него свой выверенный маршрут, охватывающий как основные достопримечательности (осмотр Кельнского собора — с подробными описаниями всех архитектурных деталей и реликвий, причем тут уже никакого мата), так и историю кельнского еврейства, начиная с еврейских курий при императоре Константине и квартала Ратхаус в Средние века. Отдельная часть программы — экскурсия по «джазовым» местам, в каждом из которых в тот или иной момент выступал наш экскурсовод («А вот тут мы через две недели будем играть с Аркашей Шилкопером»). Но Жарков уже торопит: время пообедать. «Мне кажется, наш гость сильно проголодался». Мы идем в турецкий ресторан, чей владелец — старый приятель Эпштейна. Помимо турецкой кухни, там подают и традиционные немецкие блюда — вурст, сауэрбратен, а главное — неограниченное количество пива «кёльш» в узких цилиндрических стаканах объемом 0,2 литра. Хозяин заведения тоже подсаживается к нам выпить, и они начинают тараторить по-немецки. Я несколько раз в жизни пытался выучить немецкий язык, и все безуспешно. Впрочем, процентов пятьдесят из того, что они говорят, я все-таки понимаю: человеку, почти не владеющему языком, людей с акцентом понимать проще. Эпштейн говорит очень бегло, совершенно не заморачиваясь насчет произношения. Кажется, его немецкая речь не так уж сильно отличается от русской: те же риторические приемы. «Ich glaube nicht, dass du bei ihnen kaufen kannst. Wieso denn? Weil es scheiße ist»[53]. Хозяин говорит с не менее сильным турецким акцентом: «Ja, mein Lieber, du hast recht»[54].
После обеда Эпштейн откланивается, а Жарков везет меня посмотреть на дом, где жил Виталик. Его первое кельнское ателье располагалось в самом центре города, рядом с собором. Потом его оттуда выселили, и он обосновался в турецком районе, где по сей день живут и работают многие кельнские художники. Старая кирпичная пятиэтажка, рядом с бывшей шоколадной фабрикой и первой в мире фабрикой по производству одеколонов (одеколон — «кельнская вода»).
Из подъезда тянет чем-то очень знакомым: сладковатый, затхло-уютный запах, смесь краски и плесени. Кажется, так пахло у дедушки с бабушкой в Измайлове, на Сиреневом бульваре. «Чувствуешь? — спрашивает Жарков. — Обожаю этот запах!» Я тоже обожаю.
— Вот здесь мы у него всегда собирались. Очень разношерстная компания была. Русские, немцы, турки. Один из его лучших друзей был вором в законе. Другой близкий друг — Хорст, журналист, бывший пресс-секретарь канцлера Германии. Или вот, помню, приехал какой-то юродивый фотограф из Парижа, а Виталик говорит: это мой друг, охуительный фотограф. И заставил меня купить у него несколько фотографий. Это очень давно было. А недавно разбирал вещи, нашел эти фотографии, посмотрел: у этого фотографа работы и в Русском музее висят, и в Третьяковке… Вообще, знаешь, из всех воспоминаний, которые ты приводишь у себя в книге, самые правдивые — лимоновские. И про «всегда можно было прийти в гости с компанией», и про то, как он матом ругался, и про то, что он всех соединял. Я бы сказал, не просто соединял, а именно опекал. По-своему, конечно, по-виталиковски. У него была масса правил, ритуалов всяких. Одежду и мебель он покупал исключительно на барахолках. И каждое воскресенье мы всей компанией ходили на барахолки, где Виталик всем покупал подарки. Такой был обычай. А встретить у него можно было самых разных и никак не совместимых между собой людей. От проституток, которые с ним борщом и винегретом за советы расплачивались, до сына директора кладбища Сент-Женевьев-де-Буа, который пришел к нему с женой посоветоваться по вопросам бизнеса в России. Причем многие из его советов оказывались на удивление правильными. Вот ты писал, что у вас в семье было семь поколений раввинов. Виталик тоже об этом говорил. Он сам, по-моему, не особо иудаизмом интересовался. Говорил, что у него своя религия. Но по складу он, конечно, был таким раввином… Десять лет прошло, как он умер. А мы все продолжаем собираться, вспоминать. Вот смотри, что тут недавно написал один из друзей: «Ровно десять лет назад от нас ушел преданный друг, гениальный художник, добрейшей души человек, учитель, знаток, страстно любящий свое дело, жизнь и людей, его окружавших… Человек с большой буквы — Виталий Стесин. Вечная ему память…» Это ведь не просто так. Между прочим, моя дочь благодаря ему тоже художником стала… Вон там его ателье было, на третьем этаже. Видишь, вот кнопка домофона, теперь там какой-то Слама снимает… А раньше было написано Stesin…