В отличие от деда Исаака Львовича, прошедшего через лагеря, дед Исаак Менделевич, чудом лагерей избежавший, не скупился на рассказы о войне. Он был командиром батареи артиллерийской разведки. Его фронтовые истории я помню с детства. Например, о том, как им предстояло пройти через минное поле. Первый солдат подорвался, второй — тоже. Следующим должен был идти командир. В то утро дед долго молился о здоровье своего отца Мендла, от которого давно не получал вестей. Закончив молитву, вышел из палатки и пошел по полю, и прошел его, не подорвавшись; а когда дошел до конца, с ним случился первый приступ стенокардии — предвестник нескольких инфарктов, последний из которых убьет его в 1986‑м. Это минное поле стало вторым чудом в жизни Исаака (первое — побег из ловушки ОГПУ). Было и третье чудо, тоже связанное с моим прадедом Мендлом. Уходя на фронт, Исаак Менделевич пообещал отцу, что до самого конца войны не притронется к спиртному. По правде сказать, выпивка никогда не была его слабостью, так что просьба отца показалась ему странной. Но тот настаивал, и Исаак дал зарок. А уже в Германии в 1945‑м, когда его батарея шла по пятам отступавшей немецкой армии, вспомнил о своем обещании: в одной из деревень немцы оставили по себе целую цистерну спирта. Русские солдаты пили за близкую победу, звали его: «Вань, давай с нами, давай по одной!» Ваня, Иван — это он, Стесин, И. М. Светловолосый и голубоглазый, он не обладал ярко выраженной еврейской внешностью, и однополчанам не пришло в голову, что за инициалом «И» может скрываться имя библейского праотца. С самого начала войны все звали его Иваном. И, когда один из военнопленных безошибочно распознал в нем «юден», солдаты чуть не забили фрица до полусмерти сапогами за то, что «нашего Ивана жидом обозвал». «Давай с нами, Вань, давай за победу!» Дед рассказывал, что в этот момент ему нестерпимо захотелось выпить. Но в последний момент, вспомнив данное отцу обещание, отказался. Это и было третьим чудом, которое сотворил рав Мендл для своего сына: трофейный спирт оказался метиловым.
В устной семейной хронике, передаваемой из поколения в поколение и с каждым поколением теряющей все больше драгоценных подробностей, личность Мендла Урьевича упакована в шаблонную фразу: «он был тяжелым человеком». Все передается по наследству, от предрасположенности к полноте до тяжелого характера. Кому же досталась вся тяжесть Мендла? Может, старшему сыну Леве, убежденному коммунисту, на долгие годы разорвавшему отношения с сыном Виталиком? Во всяком случае, дедушка Исаак Менделевич (в официальных документах — Менделеевич), судя по воспоминаниям, был человеком легким. Фронтовые товарищи, в течение многих лет периодически возникавшие на пороге («А Иван дома?»), в один голос говорили, что он и в полку был всеобщим любимцем. Певец и плясун, душа компании. Голубоглазый весельчак с вечной «беломориной» в зубах. Я его таким уже не застал, но помню еврейские праздники в Измайлове. Обязательная часть программы: дедушка поет еврейские песни. У него абсолютный слух. Помню и запись середины шестидесятых, которую слушал в детстве на бобинном магнитофоне «Весна»: те же песни зычно распевает еще молодой дедушка. В конце пленки жалуется, что у него сегодня «совсем нет голоса». А подростковый голос моего папы отзывается: «Да отлично ты спел, пап!» У моего папы тоже легкий характер. Про себя не знаю, от кого и что унаследовал. Вижу себя то в одном Исааке, то в другом. Раздробленная семейная история, галерея разбитых зеркал. В каждом осколке отражается частица тебя самого. Но если попытаться склеить эти осколки воедино, может получиться разве что слепое матовое стекло, в котором не отражается уже ничего. «Не сложить, отражение дробится, / И уже ничего не добиться…» — спонтанное начало стихотворения, которое вряд ли когда-нибудь допишу. Одно, впрочем, знаю точно: если что и передалось по наследству, это — любовь сына к отцу. Как Исаак, молившийся в армейской палатке о здоровье Мендла, мечтал пойти по отцовским стопам и стать раввином, так и мой папа унаследовал профессию Исаака, с которым у него всегда были близкие отношения. Я же не стал ни математиком, ни раввином, но папа — мой любимый друг и role model всю жизнь. Теперь мы оба преподаем в университетах системы SUNY[56], он — в Олбани, я — в Стони-Бруке. По утрам созваниваемся перед лекциями, которые я читаю студентам-медикам и ординаторам, а он — студентам и аспирантам математического факультета. Жалуемся друг другу на бюрократическую бессмыслицу, которой славится наш родной SUNY. Стало быть, все-таки яблоко от яблони…
56
State University of New York — Государственный университет штата Нью-Йорк, система колледжей с четырьмя центрами — в Олбани, в Буффало, в Бингхамтоне и в Стони-Бруке.