Разумеется, есть и другая Вена, та, которую мог бы показать мне дядя Виталик. Есть Будапешт, который могла бы показать Елена. Этих городов я уже никогда не узнаю. И сейчас, гуляя по этим улицам, думаю о том, что и Елена, и Виталик когда-то бродили по ним так же, как я, тоже видели их впервые. Но что они при этом чувствовали, мне неведомо; у меня нет никакого доступа к ним-здешним. И потому мысленная связь между Виталиком и Веной, между Еленой и Будапештом, существовавшая в моем сознании до того, как я сам побывал в этих городах, рвется в первые же несколько часов моего пребывания в них. Отныне Вена — больше не Виталик, Будапешт — не Елена. Эти два европейских города обрели наконец плоть и кровь, а призраки прошлого стали еще бесплотней.
Узнавание, о котором я мечтал, происходит не у меня, а у моей жены Аллы: она жила в Вене тридцать пять лет назад, когда ей было девять, то есть столько же, сколько сейчас нашей старшей дочери Соне. В 1989‑м семья Аллы уезжала из СССР еще по старой схеме — через Италию и Австрию; мы же, уехавшие в июне 1990, стали одними из первых, кто эмигрировал не через Европу, а уже напрямую. Поэтому у Аллы в детстве была Вена, а у меня — нет. «So, Mom, for you it’s a homecoming of sorts?»[70] — спрашивает Соня. Возвращение, в некотором роде. Такое, каким оно бывает в рассказах: она была здесь девятилетней девочкой, а сейчас возвращается — впервые! — со своей девятилетней дочерью. Круг замкнулся. Возвращение начинается с запаха в супермаркете «Билла» — вот она, прустовская нить! Причуды детской памяти: Алка не помнит города, но неожиданно узнает отдельные перекрестки, торцы домов. То же самое было и у меня, когда впервые после отъезда вернулся в Москву. Если вспомнить что-то одно, вспомнится и остальное. Запах супермаркета — эмигрантское безденежье, недоступная продуктовая роскошь, ребенок, клянчащий йогурт или шоколадного зайца. Как, опять-таки, в стихах Гандельсмана (лучший певец детской памяти!): «Должен снег лететь / и кондитерская на углу гореть, / мать ребенка должна тянуть / за руку, должен ветер дуть…» Помнишь? Помню. «И ребенок, влюбленный в мать, / должен гибнуть в слезах». Прошло полжизни, а ничего не изменилось, несмотря на то что изменилось все.
Даже русская речь на улицах как тогда слышалась, так и сейчас. Тогда — советско-еврейские эмигранты, сейчас — украинские беженцы, российские «релоканты». Рассеяние, повторяющееся из поколения в поколение. «Но сейчас русской речи куда больше, чем было тогда, да и публика куда разношерстней». Уже непонятно, кто откуда и зачем. Русские? Украинцы? Евреи? «Вы из Украины или вы здесь давно?» — спрашивали у моего друга Максима Осипова деликатные немцы. «Вы армянин или грузин или… другое?» — спрашивал у меня таксист в Ереване.
Кого я ожидал встретить? Из обрывочных рассказов Жаркова с Эпштейном я составил мысленный образ эдакой генеральши, колючей, надменной, такой, при которой требуется ходить на цыпочках и вести скованные беседы. Шаг влево, шаг вправо — скандал, вон из этого дома. Образ скорее восковой фигуры из музея мадам Тюссо, чем живого человека. Надо сказать, ни Жарков, ни Эпштейн не рассказывали ничего такого, из чего могла бы сложиться эта картинка. Скорее она была следствием моей всегдашней склонности ожидать худшего. Мои неврозы, помноженные на бесконечные разговоры о том, как Ирис не хочет встречаться, никого к себе не подпускает. Словом, я настраивался на знакомство с фифой и цацей. Оказалось, ничего подобного. Веселая, обаятельная, сразу располагающая к себе какой-то детской искренностью реакций. Разговорчивая и внимательная к собеседнику. И в то же время — закрытая, по-видимому, ранимая, несколько не от мира сего. До сих пор любящая, обожающая, боготворящая Виталика — после 35 лет совместной жизни и 11 лет со дня его смерти.
Мы встретились, как и договаривались, на Дёблингском кладбище, в 19‑м районе. Знакомый, возивший нас по Вене накануне рандеву с Ирис, объяснил, что в 19‑м живут богачи, old money. Что же касается кладбища, оно знаменитое. Кто только здесь не похоронен, от сдавшегося нацистам президента Австрии Вильгельма Микласа до основоположника сионизма Теодора Герцля. Могила Виталика выглядит презентабельней многих. На черной мраморной плите — его автограф, фрагмент одной из его картин и фотография 1975 года, где он — вылитый молодой Аль Пачино. Под плитой — роскошный цветник: ирисы, тюльпаны, гиацинты и проч. Кажется, никогда еще я не видел такой ухоженной, лелеемой могилы. Ирис живет рядом с кладбищем и бывает здесь почти каждый день.