Мы читаем кадиш, ставим свечки и кладем камушки. «Можно сфотографировать?» «Конечно, можно». Фотосессия у надгробия: Ирис, я и молодой Виталик на фотографии 1975 года, еще до знакомства с Ирис. Вот и встретились. «Хотите посмотреть на могилу Теодора Герцля? Она тут совсем рядом. Правда, самого Герцля там нет, его прах был перевезен в Иерусалим в сорок девятом».
После посещения могилы Герцля мы идем есть суп с яичной лапшой в кафе через дорогу от кладбища. В этом кафе устраивали поминки после похорон Виталика, и с тех пор Ирис бывает там регулярно, всегда заказывает один и тот же суп. Жарков заказывает пиво, мы с Эпштейном — белое вино. Ирис пьет лимонад, спиртного она не употребляет. «Ты же видишь, какая она у нас хрупкая. Если выпьет полбокала вина, ей станет плохо». Действительно хрупкая, субтильная. Похожа на бывшую балерину. У нее светлые волосы, собранные в хвост, бледная кожа и большие глаза, жирно обведенные карандашом, отчего они кажутся впалыми. Одно из тех лиц, которые в старости выглядят — нет, не молодыми, а именно юными, даже подростковыми. Как будто смотришь на старшеклассницу, а она вдруг оказывается пожилой женщиной.
Жарков с Эпштейном приехали из Дортмунда на машине. Почти четырнадцать часов езды. Стартовали в час ночи. «Мы, как бедуины, любим путешествовать ночью. По звездам ориентируемся». Невозможно поверить: все ради того, чтобы познакомить меня с Ирис. Но теперь им нужно отдохнуть, Жарков должен хотя бы пару часов поспать, Эпштейн мечтает принять душ. «Встретимся уже вечером». На вечер я заказал столик в ресторане, который горячо рекомендует нам TripAdvisor. Лучшие кнедли и тафельшпиц[71] в городе. Ирис согласна, но при одном условии: место выбираю я, а платит она. Если нет, она не пойдет. «Просто у них с Виталиком так было заведено, — поясняет Жарков, — для них это был пунктик». Кажется, у них в семье вообще было много «пунктиков» и правил. Например, запрещалось произносить имя друга юности Гробмана (об этом меня предупредили заранее). Правила, которыми они постепенно отгораживались от мира, всегда способного обидеть.
Они познакомились в 1977‑м в пансионе для советских беженцев, который держала ее мать. Виталик приехал из Германии встречать своего двоюродного брата (брата? какого? фамилия мне ни о чем не говорит — стало быть, по материнской линии). Она увидела его, спускавшегося с лестницы, и поняла, что это — ее судьба. Он же, увидев ее, пригладил волосы. Несколько месяцев он водил ее по выставкам. Потом сделал предложение. Ее родители были против. Мать сказала: вернетесь в Кельн, все встанет на свои места. Мы не запрещаем вам общаться с нашей дочерью, но со свадьбой не торопитесь. Подождем годик-другой, а там посмотрим. Как выяснилось позже, у нее имелся уже на примете для дочери перспективный жених-адвокат. Виталик этого не знал, но и вернуться в Кельн без невесты не согласился. В тот вечер справляли день рождения какого-то друга семьи Ирис. Мать подняла тост за именинника. Когда все выпили, встал Виталик со словами: «А за нас с Ирис выпить никто не хочет?» Неловкая тишина. «Хорошо, — сказал он, — тогда мы уходим. Пойдем, Ирис». И увез ее в Кельн. В ответ мать Ирис наняла троих бандитов, чтобы те вернули ей дочь. (Бандитов? — «Да-да, — настаивает Ирис, — это были самые настоящие бандиты, как в фильмах!») Они приехали с вестью, что отец Ирис тяжело болен, и ей необходимо срочно вернуться. «В таком случае я тоже поеду», — вмешался Виталик. По пути из Кельна в Вену он пообщался с молодчиками и обо всем с ними договорился. Заодно выяснил, что болезнь отца Ирис — ложь. И вот они приезжают в Вену. Мать Ирис расплачивается с теми, кого наняла. А где же больной отец? Вот он, здоровехонек. «Ну и прекрасно, — говорит Виталик, — у вас все здоровы, значит нам пора». Они с Ирис снова встают и уходят, и те же самые бандиты увозят их обратно в Кельн.
С тех пор с родителями Ирис он ни разу не общался. Или они не общались с дочерью и ее проходимцем-мужем. Но наследства не лишили. Old money, на которые Виталик с Ирис просуществовали всю жизнь. Жили скромно, без излишеств. Кажется, за все тридцать пять лет ни разу не съездили в отпуск. Просто не мыслили в таких категориях. Но — вместе писали картины, жили душа в душу, хоть и на два города. Пока Виталик спит, Ирис подходит к холсту, что-то набрасывает. Потом он встанет среди ночи, что-то исправит или добавит. Иногда по ночам ей до сих пор кажется, что он — в соседней комнате, «правит каракули» на холсте. Еще он был ответственным за хозяйство. Те восемь месяцев в году, что он проводил с ней в Вене. Стирка, готовка, мытье посуды — все на Виталике. Так ему хотелось. Одно из домашних правил.