— Понимаю. То есть понимаю вашу позицию, но не совсем понимаю Виталика. Саша Жарков говорил, что он стал от всего отказываться после истории с галеристами Бар-Гера? Неужели эта история настолько его травмировала на всю жизнь?
— Нет-нет, Саша Жарков неправильно понимает. Бар-Гера тут ни при чем.
— А что тогда? Простите, что допытываюсь… Просто… ведь его картин нигде нет…
— Как нет? Они все у меня.
— Да, но… Не знаю, как лучше сказать… Просто мне очень хотелось бы, чтобы его искусство осталось. Чтобы оно не пропало бесследно.
— В том-то и дело, Саша. Ему самому этого не хотелось. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
— Не хотелось? Но почему?
— Мне сложно объяснить. Он не видел в этом необходимости.
— То есть у него был японский подход к искусству?
— Что такое японский подход?
— Ну, европейцам свойственно думать, что лучшие произведения искусства бессмертны. А японцы, кажется, так не думают. Три «главных искусства Японии» — это икебана, чайная церемония и искусство составления благовоний. То есть то, что по определению недолговечно. Человек может посвятить всю жизнь тому, чтобы составить идеальную цветочную композицию. А когда он ее, наконец, составит, то полюбуется и выбросит в мусорное ведро. Такое искусство не только не тяготится своей мимолетностью, а, наоборот, дорожит ей. Насколько я понимаю, это тесно связано с буддийской философией. Нет ничего постоянного, сущностного.
— Да, я поняла. Интересно. Японский подход. Ну, что-то в этом роде. Будем считать, что Виталик был немножко японцем.
Глава 5. Япония
День долог, как для ребенка; гора спокойна, как бесконечное прошлое. Монастырский быт кажется неправдоподобной идиллией. Комнаты, выстланные татами; раздвижные сёдзи и перегородки, обклеенные рисовой бумагой, расписанные традиционными цветами и птицами; ужин, на который хочется смотреть, а не есть, потому что сервировка сама по себе — произведение искусства. Футон, дзабутон, юката. Почти как в рёкане[72]. Только вместо купания в горячих источниках и массажа здесь предлагают молитву и медитацию. А так — сплошной санаторий. Не совсем то, чего я ожидал. Одна приятельница, японская художница, живущая в Нью-Йорке, со смехом рассказывала, что западные хипстеры ездят в Японию специально для того, чтобы их побили палками в буддийском монастыре. Говорят, в нью-йоркских салонах БДСМ клиентура состоит преимущественно из уолл-стритовских трейдеров. Я не трейдер и не горю желанием быть битым, но в остальном вполне соответствую стереотипу «дзэн-туриста». Нормальный обыватель, чей поиск не выходит за пределы дозволенного и предусмотренного в часы досуга. Еврейский мальчик, ненадолго увлекшийся буддизмом. Много нас таких уходило в лес.
В шесть утра звонит колокол. Сначала несколько ленивых ударов, потом все чаще и настойчивей, как гонг в Пекинской опере, имитирующий учащение пульса во время батальных сцен. Но эта побудка не нужна: все давно проснулись. Монахи — по привычке (утренняя медитация начинается в три часа ночи), а я — из‑за непроходящего джетлага. Когда полтора часа назад я раздвинул сёдзи[73] и, стараясь никого не будить, вышел в коридор, в монастырской канцелярии уже горел свет. Двое послушников разбирали какие-то бумажки; третий, сидя в позе лотоса перед ноутбуком, впечатывал цифры в таблицу Microsoft Excel. Я вышел в сад, уселся на камень. Медитировать я не умею, зато в отключку ухожу на раз, могу часами пребывать в полной прострации. Может, это тоже такая медитация? «Нет, — смеется Нобу, — это антимедитация». Нобу — мой ровесник. Он принял постриг пятнадцать лет назад. Что я делал пятнадцать лет назад? То же, что и сейчас. Занимался антимедитацией.
— Как получилось, что ты стал монахом, Нобу?
— А благодаря иностранцам. Таким, как ты. Мне в школе всегда легко давался английский. Я даже думал, это станет моей профессией. Но в университет сразу поступать не хотелось. Искал какую-нибудь непыльную работу. В конце концов устроился в этот монастырь переводчиком. К нам сюда то и дело наезжают иностранцы, а английского никто не знает. Ну вот, я начал переводить речи настоятеля. Пока переводил, много всего выучил. И решил остаться. А настоятель, он отец моего школьного приятеля. Он меня с детства знал и поэтому согласился взять в ученики. Чтобы стать монахом, нужны связи.
— А если связей нет?
— Ну, не знаю. Можно попробовать устроиться в монастырь уборщиком. Полотером там, судомойкой. Начать с этого. Но вообще трудно. Мне даже кажется, что иностранца охотнее возьмут, чем японца. Хотя к иностранцу никто всерьез не относится. Его по-настоящему обучать не нужно, он здесь не за этим.
72
Футон — толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на полу; дзабутон — плоская подушка для сидения; юката — легкое кимоно без подкладки; рекан — традиционная японская гостиница.