Так я попал в закрытую группу, если не сказать тайный орден, под названием «Шмуклеры». Уже потом, будучи допущенным в общий чат, прочел сопроводительную записку, с которой Энн представила меня членам группы: «Dear family, I was contacted by a Schmukler descendant. His name is Alexander. I told him no promises but I can try to introduce him to you, and that you may consider him»[6]. Ответ был не менее загадочным: «What are his Schmukler names?»[7] Энн отрапортовала: было названо всего одно имя — Шмуклер Сура, дочь Хаскеля из Бельц, 1892 года рождения. Дальше — длинная пауза и наконец благосклонный ответ админа: «OK, let’s give it a try. Let him come to us»[8].
Что все это значит? Что за кроличья дыра это общество? Может, я попал в какую-то религиозную секту или новую масонскую ложу? Тайные знаки, жеребьевки, обряды посвящения (главный из которых — тест ДНК на кровь Шмуклеров). Интимный вопрос, который задают полушепотом: ты уже сдал тест? Без этого в общество не войти. Потому что на основе результатов выстраивается вся иерархия: те, в ком шмуклерской крови больше 20 %, считаются знатью. Про таких говорят: он — большой человек, четвертинка. Или даже половинка. На верхней ступени этой лестницы стоит некто по фамилии Бубман. Но Бубман — это так, для отвода глаз. На самом же деле это почти чистокровный Шмуклер. Принц крови. А как же Энн с итальянской фамилией, живущая на Аляске? Она — из рядовых, шмуклерской крови в ней не больше 5 %. «Как знать, может, тебе повезет больше, чем мне… Может, ты и вовсе окажешься четвертинкой! Для меня это была бы большая честь. Когда соберешься сделать тест, дай мне знать. Я подготовлю тебе хорошую рекомендацию для вступления в клуб». Те, кто еще не сдал анализ ДНК, могут получить лишь условное членство. Их называют «именнички»: все, что они могут предъявить, это имена Шмуклеров у них в роду. Я — правнук Суры Хаскелевны Шмуклер, но у меня не сдан тест, и потому я на птичьих правах. Но Энн в меня верит. Не сомневается, что все пройдет удачно.
Однако надеждам моей поручительницы не суждено сбыться. Я не стану сдавать тест на шмуклерство. Вчера я узнал одну важную подробность: все эти Шмуклеры — и четвертинки, и половинки, и сам принц крови — потомки Шмуклеров из Теплика. От Теплика до Бельц — двести пятьдесят километров, и находятся они по разные стороны границы. Их Шмуклеры — из Украины, а мои — из Молдавии. Конечно, такие расстояния покрывали и до изобретения автомобилей. Мой прапрапрапрадед Хаим-Арон Шмуклер был родом из Могилева, а прапрапрапрапрадед Йозеф Колкер — и вовсе из Польши. И все же, все же… Каков бы ни был результат моего «вступительного экзамена», окажись я хоть на сто пятьдесят процентов Шмуклером, эти люди ничего не смогут сообщить мне о судьбе Тойбы-Ливши или Мойше-Меера и уж тем более о судьбе моей прабабушки Сони. Не объяснят мне, почему она приняла решение добровольно уйти из жизни. Ничего не расскажут про ее дни и ночи. Остались только ничего не значащие имена. А ведь когда-то, двести с лишним лет назад, этот Аврам или Хаскель, Кац или Колкер, целовал на ночь свою маленькую дочь и она была для него целым миром — вот чего никогда уже не вернуть, не воскресить, не приблизить.
«Каждый еврей должен знать свою родословную хотя бы до седьмого колена». Эту заповедь я услышал не где-нибудь, а в Средней Азии, неподалеку от тех мест, где в 1941‑м оказались в эвакуации бабушка Неля и прабабушка Соня (Сура). У израильтян и американских евреев принято совершать паломничество в части света, где жили их предки. Как в знаменитом романе Джонатана Сафрана Фоера «Полная иллюминация». На иврите эта практика называется тиюль шорашим — «путешествие по корням». Украина, Румыния, Венгрия, Польша, где нас уничтожили почти всех. Или казахская степь, куда занесло тех, кто выжил. Где твои корни, мотек? Перекати-поле ты или саксаул, пускающий корни в засушливых пустотах забвения?
Странный эффект: не вымысел заменяет факты, а, наоборот, факты — даты, имена — заменяют живую историю, семейное предание, сказку, которой больше нет. Кое-где живые истории еще проступают даже сквозь голую (не)правду архивных документов, свидетельств о рождении и смерти. Как, например, в случае моего прапрапрадеда Аврама Шмуклера, умершего от астмы в возрасте сорока пяти лет — меньше чем через год после того, как отгуляли свадьбу его сына Хаскеля. За эти живые нити хочется держаться, расплетать узелки непонятных связей. Искать проблески чьей-то давно исчезнувшей жизни в грудах мертвых фактов, которые со временем начинают казаться чем-то условным — формальностью, стандартным штампом (вроде того неизменного приданого в «48 рублей»). Каким был дядя Менахем? Добрым, как бабушка Неля? А какой была бабушка Неля? Ее-то помню хорошо, она была уже частью непрерывного меня, ее присутствие длится, пока длится мое «я», она — не «оно», а «ты», потому что я помню наши разговоры, помню ее русскую речь, а сейчас вдобавок еще пытаюсь выучить (вспомнить?) румынский. И даже бабушка Неля кажется тем дальше, чем больше я узнаю о ее жизни; чем больше фактов — дат, имен — встает в хронологический ряд между ней и мной. Помнишь, бабушка, в детстве я мечтал стать историком? Исписывал десятки тетрадей хронологическими таблицами. Бредил историей, часами обсуждал с тобой Гогенцоллернов и Штефана чел Маре. Занял второе место на московской олимпиаде по истории, ты гордилась. Очень поддерживала мое увлечение, говорила, что история — одно из самых благородных занятий. Теперь я понимаю почему: из‑за Юзи.
6
Дорогая семья! Со мной связался потомок Шмуклеров. Его зовут Александр. Я сказала, что ничего не могу обещать, но попробую представить его вам, и, возможно, вы рассмотрите его кандидатуру.