…Я веду за руку двух прехорошеньких девочек. Одна, моя дочка Юдит, шатенка, вторая — дочь двоюродного брата (наполовину француженка) — блондиночка. Мы отправляемся посидеть в открытом кафе на Promenade des Anglais в Ницце. Девочки взбираются на кресла и молча и серьезно ждут лакомства. Обе глядят на море и болтают не достающими до пола ногами. Юдит выбрала мороженое из зеленого лимона с миндалем, Анн-Дебора — шоколадное с цукатами. Я, уставившись в меню, выдерживаю заранее проигранный с собой бой и решаю: сыр или сухую сырокопченую тонко наструганную колбасу — что же взять к бокалу бордо? Меню заверяет меня в том, что колбаса — стопроцентная Pur роrc.[17]
К нам подходит официант, смотрит на меня, на девочек, похожих друг на друга, но разномастных, заглядывает лукаво мне в глаза и шепчет, разгадав мою тайну: «Les fleurs de vos deux amours?»[18]
«Цветы», именно цветы, а не какие-то вульгарные плоды. Как он это замечательно, как по-французски сказал! Я испытываю такой прилив умиления, что заказываю и сыр, и колбасу вместе.
Потом официант почему-то кладет руку мне на плечо и трясет его: «Мадам, да проснитесь же вы, приехали!» Еврейское радио действительно находится вот в том доме, таксист прав. На торцовой стене здания граффити — огромными неровными буквами: «Sale juivs, 100 % роrc!»[19] Это нас, нас смеют так оскорблять?! Это мы, выходит, грязные! Глядите, три грамматические ошибки, получается что-то вроде «грязный еврейки». Ну, ясное дело, кто писал — приблудное отребье, обозленные безграмотные подонки общества! Конечно, как всегда, эта сволочь нас атакует! Отыскали виновных в своих бедах, нас отыскали, еще бы! Чернь фашиствующая!
«Успокойся, — говорю я себе, — вот ведь как они тебя задели. Успокойся — тебе предстоит выступать в открытом эфире. Ты ведь представляешь не только себя, но и группу израильских художников. Почему, собственно, группу — израильское искусство вообще. Неуместно сейчас скромничать, когда художники выставляются за границей, они — лицо страны. Да что страны — всего еврейского народа! Избранного и великого народа».
В радиостудии мне предлагают, пока я жду, послушать записываемую передачу. Речь идет об актуальных событиях: «Мы, французские евреи, не ответственны за действия израильского правительства, да, мы евреи, но мы являемся гражданами Франции…» — «Так прекратите же хотя бы грызню с мусульманской общиной в нашей стране и не драматизируйте события!» — «Простите, синагоги не горели во Франции со времен Холокоста! Ситуация достаточно драматична, вы не находите?» — «Вчера состоялась встреча главного раввина Франции с муфтием французских мусульман, она проходила в присутствии президента республики господина Жака Ширака. Встреча закончилась рукопожатием и поцелуем глав общин. Вам, французским евреям, не следует привносить во внутреннюю политику страны ближневосточные распри».
После беседы, которая продолжалась в том же духе, следовало сообщение о применении на корм скоту муки из костей коровы, зараженной бешенством. «Бешеная корова» и «Поджог синагог». Вопрос о том, что волнует французов больше, по-прежнему совершенно риторичен.
Пикассо и вы, дорогая мадам!
Письма, извещения, рекламные проспекты, счета, накопившиеся за время моего пребывания во Франции, посыпались из плотно набитого абонентного ящика, едва я открыла створку. Выхватила из груды несколько писем наиболее, как мне показалось, важных и принялась читать их здесь же, на почте.
«Сезанн, Роден, Гоген, Боннар, Ван Донген, Шагал, Сутин, Пикассо, Брак, Тулуз-Лотрек, Дюфи, Матисс, Камиль Клодель, Кандинский, Леже, Фужита, Ле Корбюзье, Цадкин, Вазарелли… и десятки художников, которые составляют сегодня славу и честь музеев во всем мире, были представлены публике в Salon d'Automne.
А теперь и Вы, дорогая Мадам, значитесь в числе постоянных участников «Салона», и это дает Вам право на персональную выставку в его рамках».
Неужто Парижу изменяет его пресловутое чувство меры, вкус и, всего обидней, чувство юмора? Очевидно другое: письмо предполагает наличие чувства юмора у получателя.
Париж, отдадим ему должное, прекрасно умеет использовать звучные имена тех, кого когда-то уморил равнодушием и голодом. Импресарио, коллекционер, маршал, игрок, шулер — город, если разобраться, не менее талант-лив, чем честолюбивые провинциальные юноши, возведенные им, многие посмертно, в ранг super star. Счастливым их альянс с Парижем не назовешь, судьбоносным — наверняка. Вот и снимает город по-хозяйски вольготно дивиденды и сливки с прославивших его имен.