Письмо исчезло.
Я оставил его на матрасе, и оно исчезло. Вот и всё, что я могу сказать. Возможно, кто-то зашёл туда, пока я был снаружи и смотрел, как увозят Джимми. Возможно, в двери ворвался ветер и погнал его по пустыне каким-нибудь горячим воздушным потоком вроде Санта-Аны. А возможно, письма не было. Это уже на ваше усмотрение… я всего лишь изложил факты.
Больше фактов, считай, и нет.
Я не ходил на похороны Джимми Роджерса, впрочем, их могли не устраивать. Я даже не знаю, где он похоронен. Скорее всего, о нём позаботился Фонд кино. Как бы то ни было, факты не важны.
Несколько дней мне было не них. Я искал ответ на пару отвлечённых вопросов из области метафизики… реинкарнация, рай и ад, разница между реальной жизнью и киноплёночной. Мысли всё время возвращались к тем лицам, что видишь на экране в старых фильмах. Лицам настоящих людей, занятых созданием выдумки. Но даже после их смерти эта выдумка продолжается, и эта форма реальности тоже. То есть где провести границу? И если есть граница, то можно ли её пересечь? Жизнь — ускользающая тень[90].
Это слова Шекспира, но я не уверен, что он хотел ими сказать.
Я до сих пор не уверен, но должен упомянуть ещё об одном факте.
Прошлым вечером, впервые за много месяцев после смерти Джимми Роджерса, я снова пошел смотреть немое кино.
Крутили «Нетерпимость», один из лучших фильмов Гриффита. Тогда в 1916 он построил для него невиданно внушительные декорации — огромный храм в Вавилонском эпизоде.
Один эпизод неизменно меня впечатляет, и тот раз не был исключением. Панорамно поданный величественный храм. Среди гигантских резных барельефов и колоссальных статуй, подобно муравьям, снуют многотысячные толпы людей. Вдали, за ступенями, охраняемыми рядами каменных слонов, возвышается мощная стена, на вершине которой толпятся крошечные фигурки. Нужно очень сильно приглядеться, чтобы их рассмотреть, но я пригляделся и готов поклясться в том, что увидел. Одной из статисток там, на стене, была девушка со светлыми кудрями. Она улыбалась, а рядом, положив руку ей на плечо, стоял высокий старик с седыми усами. Я бы их даже не заметил, если бы не одно обстоятельство.
Они мне махали…
Перевод: Анастасия Вий, Лилия Козлова
Нина
Robert Bloch. "Nina", 1977
После любовных ласк Нолан снова захотел выпить. Он нащупал бутылку у кровати, схватил ее потной рукой и дрожащими пальцами вытащил пробку. Все его тело покрылось холодным потом. Интересно, подумал Нолан, неужели началась лихорадка? И когда крепкий, жгучий ром опалил его желудок, он понял истину. Причиной всему была Нина. Нолан повернулся и взглянул на девушку, что лежала рядом с ним. Она смотрела на него из полумрака, не моргая, своими раскосыми глазами.
Ее худое, коричневое тело раскинулось на постели, расслабленное и неподвижное. Трудно было поверить, что всего несколько минут назад это же самое тело выгибалось и извивалось кольцами от ненасытной страсти. Она вминала себя в него до тех пор, пока он окончательно не выдохся.
Он протянул ей бутылку.
— Выпьешь?
Она покачала головой. Глаза у нее были туманные, лишенные всякого выражения. Тут Нолан вспомнил, что она не говорит по-английски. Он поднял бутылку и глотнул еще раз, проклиная себя за свою ошибку. А то, что сделал ошибку, он понял теперь, однако Дарли не сможет этого понять. Сидя в уютной комнате в Трентоне, она так и не смогла понять, что ему пришлось пережить ради нее и маленького Робби, Роберта Эммета Нолана-второго, возраст девять месяцев. Его сына, которого он никогда не видел. Вот почему он устроился на эту работу после того, как подписал с компанией годовой контракт. Жалование было достаточное для того, чтобы Дарли не бедствовала, и они даже смогли бы справиться с трудностями и после окончания контракта. Она не могла поехать с ним, потому что носила ребенка. Поэтому он поехал один, думая, что работа будет не потная.
Не потная. Смешно. С самого его прибытия сюда ему приходилось вкалывать до седьмого пота. Обход плантаций на рассвете, целый день загрузки судов. Писанина тогда, когда над его бунгало сгущалась ночь, отрезавшая его от внешнего мира темной стеной тропических джунглей. А по ночам было шумно: гудела уйма насекомых, ревели кайманы, хрюкали дикие свиньи, непрерывно болтали обезьяны, кричали дурниной птицы. Из-за всего этого он и начал пить. Сначала — хорошее виски, украденное со склада компании, затем контрабандный джин невысокого сорта, а вот теперь дешевый ром.
90
Цитата из «Макбета» У. Шекспира, дано по переводу М. Лозинского