Он тужится, чувствуя, как что-то глубоко внутри напрягается, но отказывается сдвигаться с места. А потом боль крепко обвивает его сердце и начинает душиииииить.
Элвис надеется найти в долине умиротворение, но боится, что не найдет.
Толстый кишечник человека с конституцией Элвиса имеет длину от пяти до семи футов и примерно два дюйма в диаметре. Однако, согласно заявлению [медицинского эксперта округа Шелби] Уорлика, толстый кишечник Элвиса имел как минимум три с половиной дюйма в диаметре в одних местах и доходил от четырех с половиной до пяти дюймов… в других. Когда [патологоанатом] Флорендо производил вскрытие, он обнаружил, что этот мегаколон был полностью забит от основания нисходящей ободочной до самой середины поперечно-ободочной кишки. Он был заполнен мелового цвета фекальным материалом. Пробка имела глинистую консистенцию и не поддавалась попыткам Флорендо вырезать ее ножницами.
Важнее всего атмосфера, ибо конечный критерий достоверности — не подогнанный сюжет, а создание определенного настроения.
Перевод: Мария Терновник
Маленькая фиолетовая книжка историй о Новом Орлеане[11]
Poppy Z. Brite, "A Little Purple Book of New Orleans Stories", 2015
Сердце Нового Орлеана
Poppy Z. Brite, "The Heart of New Orleans", 2002
В одном баре, куда я иногда захожу выпить, стены расписаны сценами из жизни Нового Орлеана. Не туристической пошлятиной вроде карнавальных шествий и джазовых похорон, а городом, каким его видят обычные люди: обветшалый старый дом-«дробовик», ларёк со сладкой ледяной крошкой, типичная бакалейная лавка на углу где-нибудь в Мид-Сити — из такой, того и гляди, выкатят на каталке хозяина, застреленного насмерть во время ограбления с добычей в двадцать шесть долларов. Наверное, большинству людей мёртвый бакалейщик и в голову бы не пришёл, но я несколько раз в месяц вижу его — или какую-нибудь столь же печальную вариацию.
Я не слишком часто бываю в этом баре: хочется просто расслабиться, выпить бурбона, а потом вдруг ловлю себя на том, что сочиняю истории о людях с настенных росписей. И всё бы ничего, если бы эти истории неизменно не заканчивались их смертью. Я всегда умел смотреть смерти прямо в глаза, но в свободное от работы время предпочитаю этого не делать. Сидишь себе, расслабляешься за рюмкой «Уайлд Тёрки», разглядываешь нарисованного милого старичка, играющего в домино, — и вдруг обнаруживаешь, что представляешь, как у него останавливается сердце. В такие минуты мне кажется, будто я словил бэд-трип, как говорили когда-то и, наверное, до сих пор говорят где-нибудь.
Я всегда гордился тем, что исполняю обязанности коронера Нового Орлеана без малейшего налёта болезненной мрачности. Мне, пожалуй, никогда не сравниться с моим предшественником, который чёртовски здорово играл на джазовой трубе, но и я в своей тихой манере не чужд радостей жизни. Люблю бурбон, хотя редко позволяю себе лишнее. Хорошие рестораны занимают важное место в моей жизни. Стараюсь следить за местной литературной жизнью; однажды на фестивале Теннесси Уильямса я даже выступил перед группой авторов детективов и в самых общих чертах рассказал о нескольких своих наиболее странных случаях. Короче говоря, мне нравится думать, что даже по меркам коронеров я не особенно помешан на смерти и не проклят чрезмерно богатым воображением.
Вот я и продолжаю убеждать себя, что случай мальчика Стаббса был всего лишь аномалией — одной из тех многочисленных необъяснимых, но в конечном счёте вполне земных вещей, с которыми любой медик сталкивается за долгие годы работы. Я повторяю это себе, даже когда помещаю под микроскоп очередной фрагмент его сердца; стараюсь держаться подальше от бара с городскими сценами на стенах и порой выпиваю на ночь лишнюю рюмку.
Смерть детей чудовищно тяжело даётся всем, кому приходится с ней иметь дело, — даже такому бездетному и сравнительно бессердечному ублюдку, как я. Маленькое тело на секционном столе почему-то выглядит ещё более противоестественно, чем тело взрослого. Знаешь ведь: они никогда не задумывались о собственной смертности, никогда не гадали, когда и как это случится, никогда не предавались всей той муторной болтовне о жизни, смерти и космосе, которая, как считают взрослые, отличает их от братьев-приматов. Казалось бы, от этого зрелище должно переноситься легче, но выходит наоборот: лишь острее ощущаешь их страшную беззащитность. Они даже не знали, что смерть приближается, — и вот лежат здесь.
11
В сборнике «Маленькая фиолетовая книжка историй о Новом Орлеане» отсутствуют рассказы «С любимыми не расставайтесь» и «Муссолини и Джаз Дровосека» так как они имеются в сборниках «Полынь» и «Ты мерзок в эту ночь?».