Рассказ входит в цикл «Стив и Призрак»
Весной семьи, живущие в пригородах Нового Орлеана — Метэри, Джефферсоне, Лафайете, — вешают на входные двери венки. Пёстрые соломенные венки — жёлтые, лиловые, зелёные; венки с маленькими колокольчиками и пышными лентами, которые ниспадают вниз, трепещут и путаются на тёплом ветру. Детям устраивают праздники с королевским пирогом. Каждый кусок покрыт своей сладкой глазурью — особенно любят засахаренные вишни и цветной сахар. Ребёнок, которому попадётся в куске маленький розовый пластиковый младенец, считается счастливчиком: впереди его ждёт целый год удачи. Этот младенец символизирует младенца Христа, и дети редко им давятся. Иисус любит маленьких детей.
Взрослые покупают расшитые блёстками маски с кошачьими глазами для маскарадов. Мужья под покровом испанского мха[19] и анонимности проявляют интерес к чужим жёнам. Жар шёлка, отчаянно ищущие друг друга языки, влажная земля под ногами, призрачно-белый аромат магнолий, распускающихся в ночи, и разноцветные бумажные фонарики, мерцающие вдали на веранде, становятся безмолвными свидетелями этих встреч.
Во Французском квартале спиртное льётся рекой, словно молоко, а яркие дешёвые бусы свисают с кованых балконов, украшают вспотевшие шеи, рассыпаются по мостовой — жалкое королевское убранство уличного сброда, кричащее среди окурков, смятых банок и пластиковых стаканов из-под «Харрикейна». Небо отливает пурпуром. Вспышка спички, прикрытой ладонями, — жёлтая. Ликёр — зелёный, ослепительно зелёный, настоянный на тысяче трав, будто впитавший в себя силу древних алтарей. Тем, кто знает, что на Марди Гра нужно пить «Шартрёз», по-настоящему повезло: ведь у них в груди разгорается перегнанная в ликёр душа этого города. «Шартрёз» светится в темноте. А если выпить его достаточно много, глаза тоже станут ярко-зелёными.
Бар Кристиана находился далеко на Шартр-стрит, в стороне от самого сердца Французского квартала, ближе к Канал-стрит. Было всего полдесятого вечера. До десяти сюда никогда никто не заглядывал — даже в ночь Марди Гра. Никто, кроме худенькой девушки в чёрном шёлковом платье, худенькой девушки с короткими мягкими каштановыми волосами, спадавшими на глаза густой занавесью. Кристиану всегда хотелось отвести эти волосы с её лица, почувствовать, как они струятся между его пальцами, словно дождь. В этот вечер, как и обычно, она проскользнула в бар в половине десятого и огляделась в поисках друзей, которые никогда не приходили. Следом за ней внутрь ворвался ветер Французского квартала. Тёплый воздух Шартр-стрит медленно уплывал к реке, неся запахи пряностей, жареных устриц, рома и пыли древних костей, некогда похищенных и осквернённых. Увидев Кристиана, одиноко стоявшего за стойкой — худого, бледного, с чёрными волосами, блестевшими на плечах, — она подошла, с усилием вскарабкалась на высокий барный табурет и, как почти каждый вечер, спросила:
— Мне «Отвёртку», пожалуйста?
— Сколько тебе лет, дорогая? — как и почти каждый вечер спрашивал Кристиан.
— Двадцать. Она прибавила себе по меньшей мере четыре года. Голос у неё был таким тихим, что Кристиану приходилось почти прижимать ладонь к уху, чтобы расслышать её. Тонкие руки покоились на барной стойке, покрытые едва заметным золотистым пушком. Тёмные размазанные круги вокруг глаз походили на синяки, растрёпанная чёлка и босые ноги с ногтями, выкрашенными в оранжевый цвет, только сильнее подчёркивали её детскую хрупкость. Кристиан сделал коктейль послабее и положил в него две вишни. Она выловила их пальцами и съела одну за другой, обсасывая, словно леденцы, и лишь потом принялась маленькими глотками пить свой коктейль.
Кристиан знал, почему она приходит именно в его бар. Здесь напитки были дешёвыми, а он обслуживал её без лишних расспросов — не приставал с просьбой показать документы и не спрашивал, почему такая красивая девушка проводит последнюю ночь Марди Гра в одиночестве. Всякий раз, когда открывалась дверь, она вздрагивала и машинально прижимала руку к горлу.
— Кого ты ждёшь? — спросил её Кристиан, когда она впервые появилась у него.
— Вампиров, — ответила она. И пришла снова на следующий вечер. И ещё через вечер. Всегда одна — даже в разгар Марди Гра. Чёрное шёлковое платье оставляло открытыми её шею и руки. Она курила Marlboro Lights. Как-то Кристиан сказал ей, что такие сигареты, по слухам, курят только девственницы. Она смущённо покраснела, а на следующий вечер появилась с пачкой Camel. Она сказала, что её зовут Джесси. Кристиан лишь улыбнулся её шутке про вампиров — он не знал, сколько ей на самом деле известно. В ней было какое-то особое очарование: тихая застенчивая улыбка, мягкие манеры. Она была крошечным лучиком света в каждой пепельно-серой, пустой ночи. Уж её-то он точно не собирался кусать.
19
Испанский мох или Тилландсия уснеевидная — аэрофитное растение, лишённое корней и цепляющееся за кору деревьев своими тонкими, почти нитевидными стеблями. Стебли эти покрыты чешуевидными волосками, служащими для всасывания воды. Именно испанский мох придаёт американскому сельскому пейзажу необычный, почти мистический вид, особенно в лунную туманную ночь, когда лунный свет фильтруется сквозь свисающие «бороды», отбрасывающие длинные узкие тени, между которыми пролетают светлячки.