Гюргя потуже перевязала узелок, потому что в нем лежала дорогая для нее вещь — гипсовый кувшинчик из гостиной хозяев. Гюргя отнесет его в горы. Они с Гиго поставят кувшинчик около колодца и будут пить воду из него…
Ах, только бы добраться, только бы добраться до деревни…
Подавляя усталость, она бежала по длинному прямому шоссе и не смела оглянуться назад, потому что ей все казалось, что кто-то гонится за ней, окликает ее, протягивает руки, чтобы ее схватить.
Бедная девочка, она не знала, что ей никогда уже не убежать от большого города!
РАЗНОЦВЕТНЫЕ ЧЕТКИ
Разные бывают четки: есть желтые — янтарные, есть белые — перламутровые, есть и черные: тяжелые — из обыкновенного дерева и легкие, иерусалимские — из самшита или кипариса. Есть с узорами и без узоров; есть редкостные, дорогие четки, привезенные из далеких земель, из-за девяти морей; есть и самодельные — из косточек маслин или желтого тутового дерева с красными прожилками, истертые и сглаженные временем.
А у деда Климента были разноцветные четки. Нечто невиданное и неслыханное: совсем пестрые! Каких только зерен там не было: и черные, и желтые, и белые, и коричневые; были эбеновые и кипарисовые зерна, были из перламутра и янтаря, были и цветные зерна из стеклянных бусинок.
Дед Климент служил рассыльным в женской гимназии. Его знали все жители провинциального города. Так и называли его: дед Климент рассыльный. Двадцать пять лет провел он среди стен, классных комнат и длинных запыленных коридоров гимназии.
Были у деда Климента два сокровища — четки и сын его Кирилл. Четки и Кирилл были ровесниками: они появились на свет одновременно.
Трех взрослых детей — одного за другим — схоронил дед Климент. И он, и хозяйка его, тетка Спасунка, потеряли всякую надежду оставить после себя потомство. Но неисповедимы пути господни: тетка Спасунка, когда ей уже исполнилось сорок лет, в день Кирилла и Мефодия родила мальчика.
Весь город был поражен этой новостью, поражен, но и обрадован — пришла радость в один горемычный дом. Женщины дивились, мужчины посмеивались, и все благословляли новорожденного.
Однажды вечером Климент зашел в кофейню. Там сидел чорбаджия[6] хаджи Кирилл. Хаджи увидел Климента, приветствовал его, усмехаясь, и рассказал тяжеловесный анекдот, в котором говорилось о курице, насиженном яйце и больше всего о красном гребне петуха.
Восхищенный своим остроумием, хаджи так расхохотался, что четки в его руках разорвались и крупные янтарные зерна рассыпались по полу.
Климент нагнулся, собрал их и подал ему.
Растроганный и возбужденный, хаджи порылся в своем глубоком бисерном кошеле, вынул золотой и отдал Клименту вместе с одним зерном от четок: пусть их зашьют в шапку молодцу, чтобы хранили его от дурного глаза и чтобы он поминал хаджи Кирилла, когда подрастет…
Так и сделали: зашили монету и янтарное зерно в чепчик ребенка. На сороковой день окрестили его Кириллом — в честь святого Кирилла, потому что родился в день его праздника, и по имени хаджи Кирилла, который одарил его самым приметным подарком.
Когда ребенок подрос, деньги спрятали, а янтарное зерно взял Климент. Уже давно зародилась у него одна мысль: в память о значительном событии в жизни ребенка прибавлять к янтарю хаджи Кирилла по одному зерну, пока не получатся четки. Отец и мать гордились сыном и перед своими и перед чужими. Рос ребенок — росли и четки. После перехода в старшее отделение начальной школы, после каждого свидетельства и отличия к четкам прибавлялось по одному цветному зерну. Когда Кирилл поступил в первый класс гимназии, довольный отец нанизал на нить одиннадцатое зерно.
Четки увеличились уже настолько, что можно было перебрасывать их из одной руки в другую и свободно пропускать зерна сквозь пальцы. Покончив с делами, старик садился где-нибудь в стороне в комнате рассыльных и доставал четки. Другие читали газеты, играли в карты, вели шумные разговоры о делах гимназии, иногда говорили о политике. Климент Кожухаров[7] (таково было занятие его отца, так он и был записан), сидя в стороне от всех, медленно пропускал зерна из правой руки в левую и обратно — из левой в правую. Время от времени он задерживал между пальцами какое-нибудь зерно, внимательно, с любовью рассматривал его и надолго задумывался. Иногда даже слышно было, как он шепчет что-то.
Товарищи с давних пор знали его слабость к четкам и добродушно подсмеивались над ним. Чаще всего, как только заметят, что он задумался, устремив взгляд на одно из зерен, какой-нибудь шутник подкрадывался, садился рядом с ним и спрашивал с притворной серьезностью: