— Рассматриваешь их, бай[8] Климе?
— Что здесь рассматривать… думаю.
— Это зерно рассматриваешь? За что оно? Забыл — за рождение или за крещение?
— Нет, Иванчо, нет. За рождение — первое, вот это, самое крупное, янтарное; оно от хаджи Кирилла, царство ему небесное.
— А это какое — самшитовое?
— Самшитовое. За второе отделение. Как раз на Петров день его нанизал. В тот день Кирчо получил свидетельство о переходе в третье отделение — все шестерки, только две пятерки — по чтению и арифметике…
Любопытный собеседник подхватывал зерно, разглядывал его чересчур внимательно, едва сдерживая смех и украдкой подмигивая остальным. Но Климент ничего не замечал. Он тоже нагибался и разглядывал четки, как будто впервые видел их. И все говорил. Смотрел на зерно и говорил — больше для себя, чем для собеседника:
— На Петров день. Одели мы его в серый костюмчик, подпоясали коричневым ремешком. Сызмальства любит он быть аккуратным и обязательно с пояском. Приходим в училище, встречает нас учительница — в тысяче девятьсот четвертом году это было…
Но насмешник прерывает его и дотрагивается до другого зерна.
— А это? Это, бай Климент, за какое отделение?
— Это? Синее? Погоди… Оно не за отделение. Оно за болезнь.
— Болезнь?! Когда же это Кирчо болел?
— Болел… Думали, что потеряем его. Три года прошло с тех пор. И когда в первый раз он пошел в училище после болезни, я нанизал зерно — в пятницу, седьмого декабря…
Он помнил все даты, все дни недели и даже какая погода была — солнечная, облачная или дождливая.
Иной раз он и вперед заглядывал. Видел Кирилла уже выросшим, окончившим гимназию и высшее учебное заведение, уважают его люди за разум; и деньги у него есть, и имущество, и почет.
Годы шли, и Кирилл рос. Из маленького ребенка он превратился в крупного широкоплечего парня. От детства у него сохранилось только имя — Кирчо. Высокому статному юноше оно не подходило и звучало теперь не именем, а прозвищем. Но никто не задумывался над этим — не только близкие, но и чужие. Все звали его Кирчо.
Когда сын принес отцу аттестат, старик взял бумагу задрожавшими руками, надел очки и долго читал по складам слова, написанные большими красивыми буквами. Вот тут оно, счастье его сына, радость дней старика. Кирилл уже не был ребенком — с этого дня он становился зрелым и независимым мужчиной. Он сам мог зарабатывать себе на хлеб и быть опорой и защитой им, старикам.
В этот день четки увеличились еще на одно долгожданное зерно — самое важное.
А осенью Кирчо поступил на службу в Дорожное управление. Эх, были бы деньги, послать бы его в Софию учиться дальше!
До этого дня старик был глух и безучастен к мировым событиям. Его Кирчо учился в гимназии, и гимназия была для него важнее всего. Одна война только что пронеслась, как грозовая туча, над всеми головами. Омрачилось множество домов, омрачилась Болгария. Сначала, во время побед, старик видел одно — идет что-то доброе, и это доброе откроет широкий путь для Кирилла. Пришло несчастье — он безропотно принял и его: что с другими будет, то и с ними.
А когда через год Кирилла призвали на военную службу в Софию, старик сам не знал — к худу эти или к добру. Теперь глаза у него открылись, и он смотрел на мир, трепеща за свое детище. Вспыхнул пожар у соседей, огнем горела земля — нет ничего удивительного, если дойдет и до нашей хаты. Все открыто говорили, что не сегодня-завтра начнется. В конце концов так и получилось: разразилась новая война.
А теперь что? Кириллу оставалось шесть месяцев службы. А потом? Потом офицер и туда, туда, где остальные, — в огонь…
Старик не знал — горевать ему или радоваться. Однажды рано утром постучали в ворота. Он вышел посмотреть, кто это пришел чуть свет, и попал в сильные объятия молодцеватого военного в синей фуражке, с трехцветными шнурами вокруг погон.
— Тятя, мы — семеро из нашего города — сюда только на два дня — и уезжаем: отправляют нас на фронт.
Старик смотрел на сына, разинув рот от неожиданности: он улыбался, а из глаз его капали слезы.
Кирилл положил руки ему на плечи, затормошил и крикнул:
— Эй, слышь, отец, идем драться! Великую Болгарию создавать будем. Пришел наш черед…
— Слышу, слышу, сынок, пусть господь сохранит вас и поможет вам…
С теми же благословениями через два дня он в последний раз обнял Кирилла, провожая его в неведомые и страшные места: