Даже в этот неправдоподобно ясный и солнечный рождественский вечер 1949 года ряды одноэтажных бунгало и больших муниципальных домов взирали на мир холодно и неодобрительно. Дом Слейтеров был в самом конце улицы, и из него открывался вид на обширную заболоченную равнину, где местами поблескивала грязная речушка или чернел одинокий полусгнивший дуб-великан, а вдалеке угадывались пунцовые крыши еще одного «нового города».
Заметив, как сумрачно неподвижен Рэй, Кэрола немедленно взяла его под руку и заговорила про «их вид». В своем новом синем платье с красным кожаным поясом она была совершенно уверена в себе. Даже губная помада на сей раз верного оттенка, подумала она, и ни в чем не сквозит та неискоренимая угловатость — плод сурового баптистского воспитания, — сознание которой всегда терзало ее в гостях у Шийлы.
В этом, столь непривычном для нее бодро-уверенном настроении Кэрола еще сильнее ощутила гордость за их домик, так чудесно расположенный, «почти на лоне природы». Но при свежем взгляде на безликую пустошь даже у нее в душе сквозь завесу бойкой болтовни чуть-чуть дохнуло грустью и отчаянием. Это легкое дуновение она отогнала прочь порывом заботы о муже.
— А у тебя не жар, дорогой? — спросила она, приложив прохладную ладонь к его лбу.
Рэй только вынул изо рта трубку и сказал:
— Нет.
Больше всего на свете Кэрола боялась показаться излишне суетливой и назойливой — эти качества ей были слишком знакомы с детства, — так что она решила продолжить веселое щебетанье: Рэй знает свою милую говорунью. Она так рада, что они идут к Эрику и Шийле, это настоящие друзья, только дай бог, чтобы не зашла речь о политике…
Вообще так удачно, что их совместная жизнь началась именно здесь, думала она, шагая по тропинке вдоль болота. Они, правда, не знают никого из соседей, хотя и прожили тут с год, но по крайней мере, никто не сплетничает и не лезет в чужие дела, как в деревне, где она выросла. Да, идеальное место для молодой семьи — если только не остаться тут навеки. Это, впрочем, не грозит, заключила она, взглянув на высокую, статную фигуру Рэя, на его резко очерченное лицо и серьезные немигающие голубые глаза: сотрудник министерства и без пяти минут обладатель диплома с отличием.
Как бы вторя этим мыслям, голос Рэя прервал ее болтовню о первых словах малышки Дидри.
— Я подал документы на должность инспектора, — сказал он, и голос его прозвучал как всегда твердо и отчетливо, но чуть громче обычного: ему хотелось заглушить приступ меланхолии. — Я еще успею получить диплом и сдать в июне экзамен на присвоение категории. Но это будет последний льготный прием, так что лучше иметь запасной вариант. Не говори ничего Эрику. У него какая-то навязчивая идея, что надо оставаться в техническом звене, пока не примут новое требование об арбитраже. По его словам, это вопрос социальной этики, как будто это что-нибудь значит. Он такой идеалист. Мы получим от министерства финансов ровно столько, сколько оно может нам дать, а сейчас оно и так дает все что может. Не дай бог, он сегодня опять заведется. Такие права, сякие права — все на уровне Тома Пейна[44]. Их надо бы свести с моим стариком. Ты видела его последнее письмо? Он теперь увлекся Кейром Харди[45], и мы, значит, уже не «боевая партия». А сам он такой боевой, что некогда матери по дому помочь.
Кэрола взяла его за локоть.
— Знаю, милый, — сказала она, и откуда-то из глубины детских лет до нее донесся по-баптистски суровый голос матери. С вызовом поджав губки, она проговорила: — Разумеется, мы убежденные лейбористы. Только зачем об этом кричать?
Они дошли до края поля и вступили на тропинку, обрамленную густым кустарником: некогда здесь была викторианская усадьба. Сквозь одичавшие заросли рододендронов и лавровых кустов была видна улица и бетонно-белый ряд домов и витрин, сверкающих в последних солнечных лучах: кафе, отделение банка, мебельный магазин, салон красоты мадам Ивонны.
44
45