К читателю поэма пришла уже проторённым путём: сначала публикация в аварской газете, потом — в московском журнале. На этот раз это была «Дружба народов». А затем и в книге. Одно из изданий «Горянки», которое Расул Гамзатов и Яков Козловский подарили Корнею Чуковскому, хранится в библиотеке поэта на его даче в Переделкине. В книге есть автограф, написанный рукой Козловского:
«Любимому Корнею Ивановичу
от Расула Гамзатова и меня грешного. Мы боготворим Вас.
Я. Козловский.
4/IX — 1963».
ГОД «ЖИВАГО»
958 год начался с кубинской революции. Советский народ ликовал и пел песни о бородатых героях-революционерах. Продолжалась реабилитация жертв сталинских репрессий. Жизнь явно менялась к лучшему.
Книги Расула Гамзатова выходили одна за другой, как и книги Гамзата Цадасы — их вышло несколько, включая книгу Камиля Султанова о нём самом.
А осенью случилось событие, напомнившее о всё ещё существовавшем «партийном руководстве литературой».
Борису Пастернаку была присуждена Нобелевская премия «За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». Его уже несколько раз номинировали на высшую литературную награду, на этот раз его кандидатуру предложил Альбер Камю, и вот — свершилось.
Советская пропаганда сочла это политическим вызовом Запада, почти оскорблением. Было спешно организовано массовое негодование советских граждан. Ряды писателей оказались расколоты: одни поздравляли коллегу, другие недоумевали, третьи возмущались и осуждали. Последних было большинство, по крайней мере, в газетах печатали их выступления. Всё началось с постановления Президиума ЦК КПСС «О клеветническом романе Б. Пастернака». Очередная травля была объявлена.
Роман «Доктор Живаго» в СССР издавать отказывались, и он вышел в Италии, а затем и в других странах. Газеты писали об этом как о провокации Запада, предательстве, клевете на советский строй: «Те сорок или пятьдесят тысяч американских долларов, которые получил Пастернак, — это не премия, это благодарность за соучастие в преступлении против мира и покоя на планете, против социализма, против коммунизма. Вот что это такое!» И это было не единственное обвинение, прозвучавшее на собрании московских писателей. Не читавшие книгу Пастернака тоже его осуждали и называли «несколько юродивым». Требовали исключить из Союза писателей и выслать из страны.
Он отвечал: «Я знаю, что под давлением общественности будет поставлен вопрос о моём исключении из Союза писателей. Я не ожидаю от вас справедливости. Вы можете меня расстрелять, выслать, сделать всё, что вам угодно. Я вас заранее прощаю. Но не торопитесь. Это не прибавит вам ни счастья, ни славы. И помните, всё равно через несколько лет вам придётся меня реабилитировать. В вашей практике это не в первый раз».
Исключили, осудили, вынудили отказаться от престижной премии. Оставили лишь право зарабатывать на жизнь переводами Шекспира, Гёте, Шиллера, Байрона. И ещё он много переводил грузинскую поэзию.
Пророчество Пастернака сбылось — его всё же признали великим поэтом, только премию, после кончины отца, получил за него его сын.
Среди тех, кто посмел не участвовать в травле лауреата, был и Расул Гамзатов. Не пожелал повторять горький опыт, когда, ещё не понимая, что происходит, он участвовал в митинге против Ахматовой и Зощенко. Он хорошо усвоил, что поэзии лучше держаться подальше от политики, а если они оказываются рядом, то поэзия неминуемо терпит поражение.
«Прожита жизнь, и теперь, оглядываясь назад, вижу: всё, что связано в моих стихах с политикой, оказалось, к великому огорчению, недолговечным, — говорил Расул Гамзатов в беседе с Кларой Солнцевой. — О многом сожалею: писал то, что мог бы не писать. Случалось, стоял с “дежурной одой” календаря, как выразился по этому поводу А. Твардовский. Лучше бы я этого не делал».
В 1965 году, когда Нобелевская премия по литературе «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время» была присуждена Михаилу Шолохову, ему её получить разрешили. При этом в газетах с неким злорадством подчёркивали, что советский писатель не поклонился королю Густаву VI, хотя это полагалось по протоколу.