Самбор посмотрел на собеседника с сомнением во взгляде: – «Я напишу: “Завет мой – справедливость”, и враг прочтёт: “Пощады больше нет”». Только мы-то, может, и напишем а чолдонцы, они читать вообще не умеют! Да и Северный Союз не багряная гегемония, и без палачей прекрасно обходимся, уж сколько веков! Зато у нас есть, например, Курум: «Отриньте парадигму насилия! Бэ-э-ээ»! Хотя он тоже не во всём прав, конечно… – Ты про тиховольское просветление? Мечник кивнул. – Не забудь, что он не только за него в ответе, но и за эпинейскую смуту, и ещё неизвестно, что перевесит, когда историю будут писать. Да и к чолдонцам, при всей моей к ним нелюбви, ты немного слишком строг. Они не все читать не умеют. Их Мудрило даже книгу написал. Хотя, может, он только писать умеет, а не читать… – Книгу? Какую? Про что? – «Жызнеуряд». Мудриловы советы молодому воину. По-чолдонски я повторять не буду… «Правильно: ни к чему этот язык под этим сводом», – подумала ключница. Воевода, хоть и не седьмой сын седьмого сына, многое ведал о силе слов. – Но и на танско-венедский перевести, всё ладно не выйдет. «Спросит тебя кто, какой день сегодня, ответь: твой последний»! «Если тебя укусила пиявка, съешь её»! «Враг моего врага – мой враг вдвойне»! «Из двух зол, выбери оба»! Заодно – почему женщины должны носить ременные намордники с затычками на цепочке, или как кого насмерть запытать и куда потом труп изнасиловать, если, например, кто не так на тебя посмотрит, это страниц на три дюжины. «Будешь сдирать с врага кожу – начинай с пяток»… Да ладно, что мы про Мудрила, понос его рогоносу… Даже Курум ваш драгоценный… Воевода нахмурился, прежде чем продолжить: – В чём точно Курумова ошибка, так это в том, что он обо всех смертных судит по себе, и выходит, что часто их переоценивает. Поэтому все его политические теории и работают от никак до через пень-колоду. Появилась Русана со стеклянным цилиндром, на две трети полным смешанной и просеянной муки. Несебудка благодарно приняла цилиндр из её рук и поставила рядом с корзиночкой с утиными яйцами. Самбор вдруг всхрапнул и засмеялся. Щёки Русаны зарделись, хотя мечник смотрел не на неё, а в свою кружку. – Поделись весельем? – предложил воевода. По его виду, веселье бы точно не повредило. – Да я подумал, что нашёл общее у Курума со Стейнгладом. – Это как? – Вратислав и впрямь усмехнулся. – Верно, они не слышали Поволянова любимого предостережения, а слышали, так не взяли в толк. Оба и судят других по себе, и ошибаются. Вся разница: Курум судит слишком высоко, а Стейнглад – слишком низко. – Может, смех и ни к чему. Это глубоко, – неожиданно признал воевода. – Я слышал, ты ведь не только того, другого тоже встречал? – И да, и нет. – Кто там говорил мне что-то про Винланд? Вамба, точно – ты со Стейнгладом поругался вроде? Самбор кивнул. – Кстати, как Вамба с Каей? Всё ли у них путём? Не то чтобы я волновался, просто давно не видел нашу винландскую красавицу, с самого тинга… – Всё путём. Кая построила второй лучемёт по Ардерикову прототипу, такой же маленький не получился, но на броневоз помещается. А что стала меньше путешествовать, на то добрая причина. Ждёт наследника. – Вот это дело! – обрадовался было Вратислав, потом вдруг снова чему-то закручинился. – Так давай я тебе расскажу про нашу встречу-не-встречу со Стейнгладом! – сказал мечник. – В первую ночь, как взяли Красный Замок, сидим в винном погребе, празднуем, вдруг пол под ногами как затрясётся! Стало жарче, потом плиты вздыбились под одной бочкой, и завоняло, как ракетным выхлопом. Мы к лестнице, только успели, под той же бочкой как кто-то подорвал бомбу – во все стороны доски, гвозди, куски плит, реки вина, а главное, из воронки вылетает машинка на чём-то вроде троса, головная часть вся в соплах, из них бьёт огонь, и крутится, как бешеная. Врубается в потолок, чуть балку не обрушила. Несебудка обратила внимание, что слушателей ещё прибавилось: помимо Русаны купно с так никуда и не ушедшим Стройко, у двери в один из чуланчиков с выходом на двор стену подпирал Дубыня с горшочком масла. Самбор продолжал: – Тут до меня уже начало доходить, что оставило ту воронку во дворе, но было не до того – Альфрик углекоп получил камнем в лоб, ничего страшного, голова у него крепкая, но он с лестницы сверзился на Бездыря проходчика, я сам весь в вине, а Бездыря в который раз пробило на измену, он как заорёт: «Выпал!» – и ну нас обоих тащить наверх! А воронка уже чуть остыла, и оттуда вылезла ещё одна машинка, эта с оптикой, светом, и приборами, на том же тросе… Ключница подошла к Стройко, двумя пальцами левой руки взяла его за ухо, и отвела к поставцу, где хранились электродвигатель, коробка передач к нему, чан, и насадки, включая нужную для замешивания теста. Открыв дверь и указав отроку на последнюю, Несебудка шепнула: «Собирай»! – Стыдосёрбало удотёртое, так что ж это было? – Вратислав настолько впечатлился рассказом Самбора о вторжении в погреб Красного Замка, что мудро счёл необходимым прибегнуть к защитительным словам. – Ха! Всё в свой черёд. Я уговариваю Бездыря, что на мне не кровь, а вино из той бочки пополам с пылью, а машинка и выдаёт из мезофона: «Самбор сын Мествина здесь»? Я от неожиданности ничего лучше не нашёл сказать: «Так это я»! А мне в ответ: «Хозяин мой хочет у тебя купить твоё изобретение». Я: «А кто хозяин-то»? «Стейнглад»! – Кром! – воскликнул Дубыня. Несебудка взяла отрока за плечо, тот подпрыгнул на аршин, чуть не уронив масло – ключница едва успела подхватить. – Стало быть, Стейнглад построил подземницу. Как подморница, только ходит под землёй. С атомным котлом. На ней и удрал из Красного Замка. Сколько я могу понять, заодно прихватил Клапину жену. – Жену – понятно, – Вратислав почему-то наморщил лоб. – А про тебя-то откуда он знал, и про изобретение? Ты ж вроде только накануне из Айкатты прилетел? – Один лазутчик в горняцком лагере точно был, его накануне и убила пещерная львица. Мы думали, Клапин, а может, он был Стейнгладов. Или тот был Клапин, а у Стейнглада ещё один. А про изобретение… это ж было чёрным по серому прописано в повестке дня айкаттского схода. – Теперь и это понятно. Что ж ты про подземницу мне раньше не рассказал? Против такого блудокурвяжного атомного крота ни одна твердыня не устоит! – И да, и нет. – Да что ты всё загадками? Встреча-не-встреча, устоит-не-устоит? – Начнём с подземницы. Кстати, он её назвал не «Крот», а «Мидгард-Орм». Построить-то ему её построили… По идее, она должна прожигать или плавить ход перед собой, и плыть в струе газов. В мягкой породе это идёт, а в твёрдой мощности котла не хватает, так что Стейнглад добавил диск с адамантовыми шестернями, но по дороге из замка торопился, его перегрел, и запорол. Так что теория, может, и губительна, а на практике подкоп под Пеплин в ближайшее время никто вести не станет. Разве что маленькой телеуправляемой машинкой, вроде той, что в прорылась в винный погреб. Стройко стоял, замерев с насадкой для замешивания теста в руке и обратясь в слух. Вновь побудив отрока к действию через посредство его наиболее восприимчивого органа, Несебудка отпустила Стройково ухо, вынула из поставца чан, обтёрла внутри влажным рушником, поставила на каток, ножом извлекла из горшка комочек масла, и стала смазывать чан. – И от маленькой машинки можно так огрести, мало не покажется, – заключил воевода. – И его техник это всё тебе так и рассказал? – Ты что, он словно просидел под землёй без хорошего собеседника с самого Фимбулвинтера. Если иные скальды так хвалятся собой, что спотычка берёт, так через то бахвальство вообще было не перелезть! – Самбор неожиданно посмотрел на Несебудку. – Так заодно и меня хотел умаслить, вон, как Несебудка Одгримовна чан для теста, дескать, только такому таланту, как ты, и постижимо величие Стейнгладовой мысли! И, если я ему поставлю токамак на «Мидгард-Орм», посулил… ты сидишь, хорошо… шестьдесят, так и сказал, шестьдесят марок красного золота! – Красного золота? Удилово, барилово, стыдилово, торчилово! – на последнем заветном слове, воевода хлопнул рукой по столу, так что не только кружки подпрыгнули, но даже таз для варенья на крюке у противоположной стены дзынькнул. – Это ж в два с гаком раза больше, чем годовая приходная смета всего Поморья! И что ж ты ответил? Несебудка высыпала в чан муку, добавила на кончике ножа соды, помешала, щедро сдобрила маслом, разбила о край первое яйцо, и вылила содержимое скорлупы поверх муки. За столом, Самбор развёл руками: – Так что я мог ответить? Завёл лагунду, подхожу к машинке, и прямо в микрофон говорю: «Скажи своему хозяину, что он клятвопреступник, детоубийца, и отравитель»! А этот из машинки всё своё гнёт: «Тебе надо с ним встретиться, чтоб выслушать его точку зрения»! Тут я и говорю: «Встретиться буду рад! Выбор оружия за ним»! И лагундой вж-ж-жик по тросу питания! Обе машинки мы, понятно, переправили на Уседом – и подземную ракету, и механического крота. – Понятно, поговорил ты с техником, а когда со Стейнгладом-то встречался? Уж про ваш с ним хольмганг, верно, всякий дённик бы написал во всех подробностях? – Уже в Нордланде мы ехали в поезде, слушали асирмато, поймали Стейнгладову передачу, как круг земной обидел его, бедняжку. Узнал – тот же голос! – Что ж это за великий муж, кто имени своего в разговоре стыдится? – громко возмутился Дубыня. – Что ты сказал, – согласился Вратислав. – Вот и я то же самое подумал, – Самбор встал из-за стола, подошёл к поставцу, взял у Стройко насадку для перемешивания теста, перевернул, и подсоединил к подвижной части коробки передач. – Вот так примерно, а ремнём соедини эти воротки. И имени стыдится, и собой бахвалится, как Сунна наутро не встанет? – Ну, сам себя за дело не похвалишь, потом не жалуйся, что и другие тебя не поминают, – воевода тоже поднялся, чтоб долить в кружку ергача. – Но с именем действительно чудно. – Дело с Альмвейг тоже странное, – добавил Самбор. Разбив последнее яйцо, Несебудка подняла тарел, на котором резала ревень, и вылила немного кислого сока в яичные белки. Затем она размешала смесь поварёшкой и поставила чан на поставец, рядом с электродвигателем. Стройко опустил подвижную часть коробки передач, так что извитые спиралью части насадки погрузились в чан. Самбор щёлкнул выключателем, двигатель загудел, и тесто стало мешаться. – С Альмвейг что ж странного? Верно, люба она ему, как… – воевода оборвал себя на полуслове. Самбор покачал головой: – В круге земном один только смертный люб Стейнгладу – Стейнглад! – Тогда по чёрной зависти! – предложил Дубыня. – Он ведь и мужа её отравил? Поди, с той же зависти! – А вот это… – начал Самбор. В голове Несебудки наконец сложились воедино все воеводины молчания и переводы разговора. Вытерев руки рушником, она вышла из-за катка, упёрла кулаки в бока, и сказала: – Вратислав свет Вышеполкович, немало лет уже про тебя говорят, что ты самый храбрый смертный в земном круге, так наберись храбрости, скажи Самбору, что пришёл сказать! Вратислав набычился и покраснел. В кухне словно потемнело, даром что свет позднелетней Сунны лился сквозь гранёные стёкла в свинцовых переплётах. Воевода сжал кулаки, разжал, стряхнул что-то несуществующее со щетины на подбородке, поднялся из-за стола, и поклонился ключнице. – Твоя правда, Несебудка свет Одгримовна! Я ни о чём не заморачиваюсь обычно, но вот что я сейчас скажу, мне будет сказать куда страшнее, чем через горячую зону атомного котла на карачках проползти. Самбор, – Вратислав снова поклонился, на этот раз в пояс. – Ты что это? – удивился Самбор. – Собко помер, Земомысл помер, ты старший муж в роду. Стало быть, мне у тебя первого разрешения искать, при свидетелях, как обычай велит. Самбор опешил: – Погоди… Разрешения… У старшего мужа в роду… Это чтоб руки невесты просить?! Но Витославке ещё два года в школе учиться, они только наутро с матушкой в Волын полетели книжки покупать… Да и за кого ты её просить будешь? Неужто сын у тебя сыскался? – Самбор свет Мествинович! Сам я! Хочу замуж позвать! Матушку твою! – могучие плечи Вратислава распрямились. – Люба мне Венцеслава, одна во всём круге земном, уж боле трёх дюжин лет!
«Не сеятель сберёт колючий колос сева.
Принявший меч погибнет от меча.
Кто раз испил хмельной отравы гнева,
Сам станет палачом иль жертвой палача».[294]