Фара предлагала Блэквеллу свое тело. Она хотела, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Ответил на ее требования. Но как он мог говорить, когда вся эта великолепная плоть, раскрасневшаяся от теплой воды, без намека на стыдливость, обнажилась перед ним? Пар в воздухе затуманивал все резкие линии и яркие цвета с мечтательной двусмысленностью, которая привлекала его ближе к ванне.
Изо всех сил стараясь сохранить маску безразличия, Дориан буквально прилип ботинками к мрамору и отказывался сделать еще один шаг. Вспомнилась поговорка о мотыльке и пламени. О том, что нельзя подлететь слишком близко к Солнцу.
Ее груди – это что-то. Бледные, шелковистые, безупречные шары, увенчанные тугими сосками самого изумительного оттенка розового. Изящный изгиб ее талии, маленькая ямка в центре живота, которая, казалось, так и манила его взгляд ниже, к небольшому гнездышку золотистых кудряшек между ее…
– Не-ет! – процедил Дориан сквозь зубы, которые отказывались разжиматься, как бы он им ни приказывал.
– Нет? – эхом отозвалась Фара, ее тонкие, изящные брови сошлись на переносице. – Вы не хотите меня?
– Нет. – Это не было ложью. Но и правдой тоже не было. С того мгновения, как Блэквелл вошел в ванную и увидел, как волосы спадают на ее обнаженные плечи, тело предало его. Пока она мылась, его естество стало тяжелым, раздутым и твердым. А теперь? Теперь даже легчайшее прикосновение килта причиняло ему непостижимое удовольствие и мучительную боль. Ее трепетные ресницы опустились, а он продолжал рассматривать ее тело, не в силах обратить взор к лицу.
– Что же во мне кажется вам неприятным?
– Дело не в этом. – Блэквелл не мог подавить инстинкт защищать ее от боли.
– Тогда… – Ее взгляд метнулся в сторону, руки медленно потянулись вверх, чтобы прикрыть грудь, теперь так и дрожащую от холода. – Может, вы и мистер Мердок каким-то образом увлечены…
– Боже, нет! – Пробежав пальцами по волосам, Блэквелл отошел от Фары, желая увидеть что-то еще, кроме роскоши ее великолепной кожи, но тут же вернулся назад, потому что уже через миг страстно захотел снова полюбоваться ею. Как часто, с тех пор как они познакомились, он тайно фантазировал? Сколько мучений эта женщина уже причинила ему? Сколько он еще выдержит?
– Тогда… почему? – спросила Фара, ее голос так и сочился дерзостью.
Другой, более достойный, чем он, мужчина прикрыл бы ее, чтобы пощадить ее скромность. Согрел бы, чтобы избавить от дрожи, теперь заметной на ее нежной плоти. Заключил бы ее скользкое от воды тело в объятия, отнес в постель и нырнул в ее мягкость, прежде чем влага на ее теле успела обсохнуть.
Но единственным мужчиной здесь был сам Блэквелл, и он был не в состоянии дать ей то, что она просит, потому что…
– Об этом просто не может быть и речи, – проговорил он сквозь все еще стиснутые зубы.
Взгляд Фары смягчился, и она украдкой посмотрела на его килт. Еще никогда Дориан не был так доволен тем, как спорран[9] скрывает выходки его плоти.
– Значит ли это, что ваше тело… не способно? – Шум, произведенный горлом Блэквелла, прозвучал более жестоко, чем ему того хотелось, но он не мог объяснить, что хотел направить этот возглас на себя.
– Мое тело… – Его тело не было проблемой. Даже теперь, когда Дориан заставил себя посмотреть на нее, волна болезненного удовольствия, агонизируя, прокатилась по его позвоночнику. – Мое тело могло бы иметь ваше, пока вы не взмолитесь о пощаде.
Ее сочная нижняя губа приоткрылась, а зелень в ее глазах уступила место серебру, как он это видел и раньше.
– Тогда сделайте это, – прошептала она дрожащим голосом. – Я выйду за вас замуж, и вы получите от меня разрешение… делать со мной все, что захотите, пока я не забеременею. – Сказав это, Фара часто заморгала, крепко сжав по бокам крохотные кулачки, но ее поза и выражение лица по-прежнему выражали решительность.
Для любого другого мужчины ее предложение было равноценно получению ключей от Царства небесного. Для Дориана это было все равно что оказаться в самой глубокой яме ада.