Во время одного из таких разговоров Робин Крамли спросил:
— Полагаю, вы женаты?
Эмиль ответил утвердительно.
— А я никогда не был женат. Не имею желания. Сказать по правде, женское тело меня никогда особенно не привлекало.
Это признание было сделано с привычным спокойствием, говорившим о некоторой практике в прошлом. Эмиль, в свою очередь, привык к сексуальным заигрываниям со стороны других мужчин, так же как и со стороны женщин, и обычно делал вид, что просто их не слышал, — если, конечно, это можно было считать заигрыванием.
— Возможно, вы об этом догадались. В общем, я никогда на самом деле не занимался изучением своей гетеросексуальной стороны — я действительно считаю, что каждый человек бисексуален, а вы? А теперь вот наконец влюбился: я говорю об очаровательной Эми.
— Я согласен с тем, что она очень хорошенькая. Но она американка, — Эмиль был неумолим.
— Американцы мне нравятся. Их простота и уверенность, что они всегда во всем правы. Особенно простота.
— Разве это описание не относится ко всем женщинам?
— В действительности я все меньше и меньше думаю о физической стороне вопроса.
Заинтересованное выражение его лица подсказало Эмилю, что он, аи contraire[80], думал об этом все больше и испытывал определенные затруднения.
— Я бы согласился с тем, что в вопросе о сексуальности существует некий теоретический или условный аспект, — осторожно сказал Эмиль, — но тело должно желать того, чтобы согласиться с принятым решением, каким бы оно ни было.
Он думал о Фуко, pauvre type[81].
— Некоторыми правит тело, но со мной такого никогда не случалось, — вздохнул Робин Крамли.
Эмиль проигнорировал предложение Жеральдин познакомиться с Эми Хокинз. У него не было никакого желания знакомиться с американцами. Он посвятил значительное количество своих размышлений, чернил и появлений в эфире теме различий культур, и, как у признанного французского интеллектуала, у него была одна догма, непоколебимая, и в значительной степени ничем не проверенное убеждение, за которое он цеплялся с религиозным фанатизмом, что безнравственную Америку ничем не исправишь. Это убеждение, естественно, распространялось и на самих американцев, хотя он был знаком только с ужасными подругами своей тещи, décoratrice[82]. (Сама Жеральдин ему нравилась, как обычно нравятся мужчинам их тещи. Это двойственное чувство: в них воплощены те метаморфозы, которые произойдут в конечном итоге с их женами.) По-видимому, Жеральдин прекрасно понимала, каким образом Виктуар, с ее добротой и политкорректностью, иногда кажется просто невозможной. Вот парадокс: несмотря на то что ему нравилась Жеральдин, — например, он ценил ее нежелание говорить о ситуации, которая сложилась между ним и Виктуар, — он не доверял смеси ее хорошего вкуса и коммерческого инстинкта. Он повсюду находил примеры, показывающие, что американцы отвратительны: наглые, высокомерные, всегда громко разговаривающие и вызывающе одетые хвастуны, не имеющие никакого понятия о других культурах, не испытывающие совершенно никакого интереса к чему-либо, кроме самих себя, и беспокоящиеся только об американской гегемонии. По доброй воле он не станет знакомиться ни с одним из них.
Он встречал маленькую приятельницу Жеральдин — на самом деле она оказалась выше среднего роста — в баре, после закрытия подъемников, или во время обеда или ужина. Ее вниманием часто завладевали Крамли и пожилой польский князь, а теперь и другие тоже. Наследница? Он сожалел о грубом материализме англичанина и всех остальных, которые лебезили перед ней, — да, это не ускользнуло от его внимания, хотя у него и не было сомнений в том, что страстное увлечение Крамли имеет под собой и другие основания. А если говорить о ней, то она издалека казалась естественной и очень улыбчивой — ох уж эти американцы с их застывшей улыбкой и довольно равнодушной красотой вкрадчивых черт! Вероятно, просто рефлекторное выражение внутренней пустоты.
Он немного смутился, когда перед обедом увидел в баре Кипа, мальчика, который ухаживал за маленьким сводным братом Виктуар, в компании той самой американки. Несмотря на призывы Жеральдин, он не сделал попытки ей представиться и больше всего опасался, что какой-нибудь поворот событий в нынешней ситуации потребует от него этого шага.
Эми и Кип одновременно почувствовали на себе чей-то пристальный взгляд, может быть его, и это заставило их обернуться. Застигнутый за разглядыванием, Эмиль немного наклонил голову в знак приветствия. Эми ощутила мурашки почти неприятного предчувствия. Кажется, и на остальных этот человек производил такое же впечатление.