— Но ведь Христос не менял Ветхого завета (то есть Библии). Ведь авторы евангелий от имени Христа говорят. «Я не пришел нарушить закон, а исполнить его».
Это мое возражение ему не понравилось еще больше. Не желая продолжать дискуссию, он сказал:
— Это у вас сатанинское… Молитесь господу, что бы он избавил вас от него… Меньше мудрствуйте, а больше молитесь, и вы познаете, что нет более братолюбивого закона, чем христианский.
Священнослужители, понимая, что доказать справедливость таких мест «священного писания» невозможно, здравые рассуждения называют «дьявольским искушением» и «наваждением», избегая их, «чтобы не искушать господа». Молился я искренне и сам, без его совета, но от продолжительных молитв «священное писание» не становилось лучше или справедливее.
Разве мог я признать справедливыми и гуманными законы, защищающие эксплуататоров, разрешающие им бить и убивать своих слуг, а трудящимся запрещающие даже роптать на господ? Вот как выглядят эти законы в Библии. В книге «Исход» (глава 20) описывается, что бог дал людям через Моисея десять заповедей о поведении. Среди них известная заповедь «не убивай». Через несколько страниц в этой же книге (глава 21, стихи 20 и 21) господам дается уже другой закон. Вот что написано там: «А если кто ударит раба своего, или служанку свою палкою… и они день или два дня переживут, то не должно наказывать его (господина), ибо это его серебро». Смысл этих заповедей ясен: в первом случае «божий закон» под страхом вечного осуждения запрещает народу убивать своих мучителей, во втором же случае он разрешает господам бить и безнаказанно убивать своих рабов. Бог благословляет убийство господином раба своего.
Но и это не все. Среди десяти заповедей есть заповедь, по счету десятая, которая запрещает трудящимся даже помышлять о справедливом распределении всех благ мира среди людей. Эта заповедь гласит: «…Не желай дома ближнего твоего… ни раба его… ничего, что у ближнего твоего».
Запрещая трудящимся помышлять о самом необходимом для жизни, «священное писание» в то же время прямо советует имущим грабить неимущих: «…Всякому имущему дается и приумножится, а у неимущего отнимется и то, что имеет»[12]. Вот как в действительности «священное писание» учит братолюбию. Так неприукрашенно выглядит божье «человеколюбие» и христианское «равноправие»!
Вручая иерейский крест, епископ Димитрий так напутствовал меня:
— Бог дал в удел человеку землю. За границу земли человек никогда не может преступить. Небо — твердь небесная, престол божий, недоступный бренному человеческому разуму. Только после смерти за смирение и терпение человеческая душа определяется в это святое место. Божье установление непоколебимо и неизменно… Как священник, ты должен в этой вере воспитывать стадо Христово и вести его к небу…
Но все эти «непоколебимые» и «неизменные» установления на моих глазах одно за другим теряли свою убедительность. В выси небесной летают реактивные самолеты, построенные человеком, сокращая пути и изменяя понятия о времени; искусственные спутники Земли, искусственная планета, космическая межпланетная станция бороздят бесконечные просторы космоса, посылая человеку радиосигналы о состоянии и составе «престола божьего» — безвоздушного пространства! Наша советская ракета по рассчитанной учеными траектории достигла другого небесного тела — Луны, оставив там вымпел нашей Родины. От этих фактов никуда не уйдешь! Их нужно как-то увязать со «священным писанием» и в учением церкви. И церковники срочно пересматривают свои прежние утверждения. Успехи человеческого гения они объясняют тем, что, мол, бог разрешил человеку преступить границу запретного и что он, видимо, теперь благосклонно относится к полетам человека в местах «престола божьего». Подобное объяснение, однако, нисколько не облегчает положения церковников: ведь каждому человеку известно, да и церковники в этом уверены, что советские ученые и конструкторы не испрашивали разрешения и благословения у бога, перед тем как запустить свой первый искусственный спутник Земли!
Не от хорошей жизни вынуждены они давать такие объяснения. Приспособленчество священнослужителей — свидетельство их глубочайшего кризиса, вызванного выдающимися достижениями науки.
Более того, такие объяснения подрывают в корне и саму веру в бога как «премудрого» и «всеведущего». Если бы он обладал этими качествами, он бы заранее знал, что человек сможет освободиться от плена земли, и не налагал бы столь глупого запрета, каким является запрещение «священного писания» покидать землю. Эти факты опять-таки наталкивали меня на мысль, что таких запретов не было вовсе, как нет и того, кто мог бы такой запрет установить. Это и заставило церковников, спасая свой престиж, давать разъяснения от имени выдуманного ими бога. Богословы при этом попадают из огня да в полымя, ибо подобное приспособление Библии к науке разоблачает утверждение церкви о вечности и неизменности «премудрых истин» «священного писания». Но если эти истины изменяются и устаревают, то, естественно, появляются не только сомнения в премудрости и всеведении бога, но и в его существовании.