При этих словах Пушкин живо поднялся на постели; глаза и улыбка его заблистали жизнью и удовольствием; но он молчал, погруженный в глубину отрадной мысли.
Я продолжал:
"Если б вы просили о присоединении вас к одной из походных канцелярий: Александра Христофоровича[197] или графа К. В. Нессельроде[198], или И. И. Дибича[199] — это иное дело, весьма сбыточное, вовсе чуждое неодолимых препятствий".
"Ничего лучшего я не желал бы… И вы думаете, что это еще можно сделать?" воскликнул он с обычным своим одушевлением.
"Конечно, можно".
"До отъезда вашего в армию?"
"Вам известно, что день отъезда его величества назначен послезавтра: стало быть, расстояние от сегодняшнего числа до 25-го слишком коротко. Мне кажется, что Александру Христофоровичу удобнее будет доложить об этом государю в дороге".
"Вы не только вылечили и оживили меня, вы примирили с самим собою, со всем… и раскрыли предо мною очаровательное будущее. Я уже вижу, сколько прекрасных вещей написали бы мы с вами под влиянием басурманского неба для второй книжки вашего "Альбома Северных Муз"[200].
"Благодарю за последнее и уверен, что мусульманская муза послужила бы вам не хуже бессарабской и бахчисарайской. Но знаете ли, что я сделал бы на вашем месте? Я предпочел бы поездку в армию графа Эриванского — в колыбель человеческого рода, в землю св. Ноя, в отчизну Зороастров, Киров и Дариев, где еще звучит эхо библейских, мифологических и древне-исторических преданий… Один переезд через кавказские поднебесные выси — эти живые развалины природы, сколько раскрыл бы пред вами радужных красок, неуловимых теней и высоких идей!.. Ведь и брат ваш там? Но когда зоркий глаз ваш, ваша пытливая мысль исчерпали бы и истощили до дна поэтические и исторические сокровища этой романтической земли, тогда от вас зависело бы испросить позволение перешагнуть к нам — в Европейскую Турцию".
"Превосходная мысль! об этом надо подумать!" воскликнул Пушкин, очевидно оживший.
"Итак, теперь можно быть уверену, что вы решительно отказались от намерения своего ехать в Париж?"
Здесь печальное, угрюмое облако пробежало по его челу.
"Да, после неудачи моей, — сказал Пушкин, — я не знал, что делать мне с своею особою, и решился на просьбу о поездке в Париж".
Заметив мою улыбку, он спросил:
"А вы что думаете об этом намерении?"
"Александр Христофорович уверен, что вы сами не одобрите этого намерения. Что же касается до меня, я думаю, что оно, выраженное прежде просьбы вашей об определении в армию, не имело бы ничего особенного и, так сказать, не бросалось бы в глаза, но после… Впрочем, зачем теперь заводить речь о том, что уже не существует? Завтра, часов в семь утра, приезжайте к Александру Христофоровичу: он сам хочет говорить с вами. Может быть, и теперь вы с ним уладите ваше дело. Между тем, я обрадую его вестью об улучшении вашего здоровья и расскажу ему о нашей с вами беседе. Прощайте! Да хранит вас бог любви и вдохновения. От всей души желаю, чтоб к завтрему вы были совершенно здоровы и чтоб судьба свела нас с вами по ту сторону сторожевых Балканов. Будем верны золотым надеждам! Что впереди, то не потеряно".
Мы обнялись.
"Постойте, еще на минуту! Мне отрадно повторить вам, что вы воскресили и тело, и душу мою! В память этих незабвенных для меня минут позвольте передать вам то, что на этот раз я имею, братскою моей надписью".
197
Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844), шеф жандармов, впоследствии генерал-от-кавалерии, сенатор, член государственного совета, граф.