Брат Алексей Николаевич [Вульф] сказал, что он в них не находит ровно никакого интересного достоинства. Пушкин сказал:
"Entendons nous. Я начал их читать и до тех пор не оставил, пока не кончил. Они читаются с большим удовольствием".
А. П. Керн П. В. Анненкову. ПС, V. стр. 155.
Декабрь.
[Коссаковская][372] lui dit d'un ton railleur: "Savez-vous, monsieur, que votre Godounoff peut paraitre interessant en Russie?" — "Madame, tant comme vous pouvez passer pour une jolie femme dans la maison de madame votre mere". [Коссаковская как-то говорила: "Знаете ли, что Ваш Годунов может показаться интересным в России?" — "Сударыня, так же, как вы можете сойти за хорошенькую женщину в доме вашей матушки"]. С тех пор она равнодушно на него смотреть не могла.
О. С. Павлищева Н. И. Павлищеву (20 декабря 1835 г.). ПС, XVII–XVIII, стр. 203.
Строки Радищева навели на меня уныние. Я думал о судьбе крестьянина:
К тому ж подушные, барщина, оброк!
Подле меня в карете сидел англичанин, человек лет 36. Я обратился к нему с вопросом: что может быть несчастнее русского крестьянина?
Англичанин. — Английский крестьянин.
Я. — Как! свободный англичанин, по вашему мнению, несчастнее русского раба?
Он. — Что такое свобода?
Я. — Свобода есть возможность поступать по своей воле.
Он. — Следовательно, свободы нет нигде; ибо везде есть или законы, или естественные препятствия.
Я. — Так; но разница: покоряться законам, предписанным нами самими, или повиноваться чужой воле.
Он. — Ваша правда. Но разве народ английский участвует в законодательстве? Разве власть не в руках малого числа? Разве требования народа могут быть исполнены его поверенными?
Я. — В чем вы полагаете народное благополучие?
Он. — В умеренности и соразмерности податей.
Я. — Как?
Он. — Вообще повинности в России не очень тягостны для народа; подушные платятся миром, оброк не разорителен (кроме в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности умножает корыстолюбие владельцев). Во всей России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол крестьянину доставать оный, как и где хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2.000 верст, вырабатывать себе деньгу. И это называете вы рабством? Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простора действовать.
Я. — Но злоупотребления частные…
Он. — Злоупотреблений везде много. Прочтите жалобы английских фабричных работников — волосы встанут дыбом; вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Шмидта или об иголках г-на Томпсона. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой — какая страшная бедность! В России нет ничего подобного.
Я. — Вы не читали наших уголовных дел.
Он. — Уголовные дела везде ужасны. Я говорю вам о том, что в Англии происходит в строгих пределах закона, не о злоупотреблениях, не о преступлениях: нет в мире несчастнее английского работника. Но посмотрите, что делается у нас при изобретении новой машины, вдруг избавляющей от каторжной работы тысяч пять-десять народу, но лишающей их последнего средства к пропитанию…
Я. — Живали вы в наших деревнях?
Он. — Я видал их проездом и жалею, что не успел изучить нравы любопытного вашего народа.
Я. — Что поразило вас более всего в русском крестьянине?
Он. — Его опрятность и свобода.
Я. — Как это?
Он. — Ваш крестьянин каждую субботу ходит в баню; умывается каждое утро, сверх того несколько раз в день моет себе руки. О его смышлености говорить нечего: путешественники ездят из края в край России, не зная ни одного слова вашего языка, и везде их понимают, исполняют их требования, заключают условия: никогда я не встречал между ними того, что соседи называют unbadаud, никогда не замечал в них ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. Переимчивость их всем известна; проворство и ловкость удивительны.
Я. — Справедливо. Но свобода? Неужто вы русского крестьянина почитаете свободным?
Он. — Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения с вами? Есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи? Вы не были в Англии?
Я. — Не удалось.
Он. — То-то! Вы не видали оттенков подлости, отличающие у нас один класс от другого; вы не видали раболепства masters нижней палаты перед верхней, джентльмена перед аристократиею, купечества перед джентльменством, бедного перед богатым, повиновения пред властию. А продажные голоса, а уловки министерства, а поведение наше с Индией, а отношения наши со всеми другими народами!
372
Коссаковская графиня Александра Ивановна, р. гр. Лаваль (1811–1886), сестра кн. Е. И. Трубецкой, жены декабриста.