И так скорблю я всем сердцем, братья мои, так печалюсь и мучаюсь, ночей не сплю, слезой горючей заливаюсь, рыдаю, стенаю и о просветлении молю, так мое сердце скорбью болезненной поросло, и я питие мое с плачем растворях, а кости моя яко сушило сосхошася2, потому что так всё думаю и думаю, размышляю, дорогие мои, как же вы с этим нечистым справитесь, как вырветесь из когтей его кривых да вострых, когда он вас душит и душит, и грудь коленом своим мохнатым давит, и, осклабившись, клыки наружу выставляет, и рыскает в поисках, кого бы сожрать, так что я с этой печали словно гроб окрашенный, который снаружи кажется красивым, а внутри полон костей мертвых и всякой нечистоты3, — нет, нет, не о том я, не я гроб окрашенный, а вы, братья мои, вы — гробы окрашенные, духовно отравленные, насквозь ядом чертовским пропитанные, насквозь преступника этого злобой проникнутые, как же вы можете сами справиться, кто вас поддержит, кто руку подаст, кто костыли любви под члены ваши увечные подставит, кто, спрашиваю я вас, ибо слепой не может быть поводырем у хромого, а сами вы руку помощи отвергаете, ибо к наслаждениям дьявольским привыкли, хорошо себя в них чувствуете, в этом дерьме, ужасный союз с сатаной восхваляете, болото ваше благословляете, а в слепоте вашей не видите, как он готовит вам погибель вечную, в глухоте вашей не слышите гласа Божия, в немоте вашей уста ваши разучились Бога славить, а раскрываются лишь для того, чтобы мерзость и ложь изрыгать, и ничто, ничто, дорогие мои, спасти вас уже не сможет.