Гораздо позже Боян осознает, что в его новой жизни это стало самым решительным и, быть может, судьбоносным усилием. Именно в тот миг он сумел содрать с себя прошлое и вышвырнуть его на помойку — нищим. Воспоминание о пережитом в московском институте фиаско, примирение с тем, что в его жизни ничего и никогда больше не случится, с тем, что он обречен влачить свое существование на жалкой столичной окраине, жгучий запах кислоты в его фотолаборатории стали Бояну совершенно чужды, словно касались другого, незнакомого человека. Он не просто переоделся в костюм преуспевающего бизнесмена, а играл теперь самого себя, став настоящим Бояном Тилевым, преодолев одновременно два препятствия, мешавших ему принимать решения — парализующий страх перед Генералом и страх, что Мария может от него уйти.
Вернувшись с детьми в их двухэтажную квартиру, Мария притихла, замкнулась в себе, ни о чем его не спрашивала, они почти перестали разговаривать. Она ринулась покупать все подряд, мстительно швыряя его деньги на ветер, подружилась с антикваром Бориславом и его смешной женой, но Боян чувствовал, что Мария сдалась. Затем ее охватил интерес к потустороннему, к тому недоказавшему свое существование миру, который соблазняет умы покоем и мудростью. Наверное, Мария делала это ради него, подсознательно надеясь, что ее щедрая благотворительность и жизнь по законам кармы искупят его грех, его обреченность быть самим собой. Мария все еще верила, что он заблуждается, что окружающий ее обезумевший мир — просто кошмарный сон, и что в один прекрасный светлый день Боян проснется.
Несколько раз в постели она пыталась читать ему вслух отрывки из бесед забытого и вновь воссиявшего Дынова[40], но Боян засыпал. Раз в неделю она водила его в церковь, предпочитая тихую уединенность храма при семинарии, в который они входили под руку, неизменно в черном, словно приходили в церковь, чтобы торжественно похоронить нечто еще живое и несказанно дорогое. В шепчущем полумраке у алтаря Мария утирала слезы, раболепно прикладывалась к иконе Богоматери, а он зажигал свечи и опускал в ящик для пожертвований неизменные пятьдесят долларов. После провала презентации ее книги стихов в театре «Слеза и смех» Боян подчинялся ее капризам, но теперь он знал самое важное. В ту незабываемую ночь у Генерала он сделал свой Выбор, перерезав пуповину своего безликого подчинения, и с тех пор уже он, а не Мария, мог уйти. Она сопротивлялась лишь потому, что он позволял эй это. Ее упорное сопротивление, в сущности, происходило с его согласия. Он получил свободу — иную, неведомую ему раньше, не имевшую ничего общего с всевластием денег, это была безмерная свобода человека, переставшего любить, переставшего любить кого бы то ни было.
Пренебрегая приглашениями, он больше никогда не появлялся у Генерала. Отказывался воспитанно, с подчеркнутой любезностью, по праву очень занятого человека. Они все реже говорили по телефону, разговоры становились все более короткими, служебными, лишенными пустословия и болтливости, присущими страху.
— Вы создали настоящую империю. Знайте, я вами горжусь, — сказал ему однажды Генерал.
В его ровном сдержанном голосе прозвучали нотки удивления и искреннего восхищения. Именно тогда Боян почувствовал, что теперь они даже не ровня — Генерал предстал перед ним одиноким стареющим пенсионером.
Через пять лет после той миротворческой ночи, когда он вернул Марию, а она его потеряла, неожиданно на рассвете ему позвонила супруга Генерала, позвонила на его второй VIP-мобильник, номер которого знали человек двадцать, не больше.
— Это вы? Вы? — глухо проговорила она.
— Я вас слушаю.
Его охватило раздражение, смешанное со скукой, он как раз брился в ванной, часы показывали половину седьмого.
— Он, — жена не посмела назвать Генерала по имени, — настаивает, чтобы вы немедленно к нам зашли.
«Настаивает» и «немедленно» совершенно не понравились Бояну. Он молчал. Встряхнул флакон с одеколоном — «Фаренгейт» подходил к концу. Она, кажется, почувствовала, что он сейчас ей откажет и торопливо, задыхаясь, добавила:
— Он вас просит, это важно… Я тоже прошу вас, господин Тилев.
Что-то в ее голосе заставило его согласиться, кроме того, подчинительное «просит» было совсем другое дело, это уже не приказ. Боян перенес свою первую встречу в офисе и ровно в восемь вышел из машины у дома Генерала, оставив Корявого искать место для парковки на улице Паренсова. Стоически вытерпел тягостный скрип лифта (в этом доме, казалось, все принадлежало другому времени) и нажал дверной звонок. Наташа сразу же открыла дверь, от ее внушительной прически не осталось и следа, растрепанные волосы блестели болезненной сединой.
40
Петр Дынов (1864–1944) — болгарский проповедник, основатель религиозно-философского учения, известного как «эзотерическое христианство».