— Он, конечно, не святой, но человек порядочный, — заявил я.
— Они питаются чужой бедностью, сидят на твоем горбу, — прервала меня Вероника, — а ты повторяешься, как заевшая грампластинка. Чего ты хочешь? Чтобы мы не ели, ничего не покупали ребенку ради билета в Антверпен? Чтобы я пропустила доклады Джудит Батлер и Торил Мой ради поездки к твоей любовнице?
— Ты прекрасно знаешь, что между мной и Катей никогда ничего не было.
Она действительно это знала и ценила Катину поэзию, часто используя ее в качестве примеров в своих лекциях. Постепенно до меня дошло, что причина ее нежелания мне помочь коренится совсем в другом. Вероника отчаянно боролась с разрухой в нашем доме и в наших отношениях, но постепенно с ней смирилась, приспособилась к ее бездушному постоянству, просто свыклась. Жизнь нас основательно потрепала и пообломала, но по неизвестным причинам привычное повседневное зло всегда побеждает туманное непредсказуемое будущее добро. Вероника нашла свое место — пусть незавидное, но надежное и, безусловно, принадлежавшее только ей. Она до истерики боялась самой сути перемен. Мне стало ее жаль. И себя тоже. Внутри у меня что-то сжалось, но я продолжал попытки сломить ее непреклонность.
— Мы станем богаты, — сказал я.
Казалось, она просто забыла о моем существовании.
— Не знаю, каково это, быть богатым, но это непременно произойдет, даже помимо нашей воли… — гнул я свою линию.
Наконец, она меня заметила, в ее взгляде снова появилось удивление. И бесконечная усталость.
— Хорошо, Марти, — решилась она наконец. — Но это последнее, что я для тебя делаю.
— Для нас, — эхом откликнулся я.
Я придумал совершенно невероятную и запутанную историю на тот случай, если ее в аэропорту досмотрят таможенники. Она звучала примерно так: сорок лет тому назад моя бабка продала кусок земли рядом с ее домом, отрезав часть большого двора, и купила у русского белоэмигранта Григория этот камень за огромную в те времена сумму — пять тысяч левов. На моей свадьбе любящая бабушка подарила этот камень моей жене, которая так влюбилась в эту бижутерию, что с тех пор носит ее, не снимая, у себя на груди.
В аэропорту мы оба выглядели испуганными, это помогло нам убедительно сыграть волнение перед разлукой. Мы сдали ее чемодан в багаж и сели в баре выпить по чашечке дорогущего кофе. Пассажиров на Франкфурт пригласили пройти паспортный контроль, и я проводил Веронику до арки металлоискателя, проверявшего пассажиров на наличие оружия, поцеловав ее на прощание в губы — я сильно нервничал, но моя страсть была неподдельной.
— Береги себя, — сказал я.
— Сберегу, — ответила она, коснувшись своего декольте.
И ушла от меня по коридору, махнув чуть смущенно на прощание перед тем, как раствориться среди других пассажиров. Курить в аэропорту запрещалось, пришлось спуститься на этаж в туалет. А когда вернулся в многоязыкий зал ожидания, Вероники уже не было видно, «значит, прошла без проблем», — подумал я, словно расставался с ней навсегда. Вернулся домой и позвонил Бориславу.
— Марти… Марти, ты просто гений! Подожди, тут Валя рвется к телефону…
Я положил трубку. Настучал на компьютере письмецо Кате в Антверпен. Потом раскрыл файл «Разруха». И слова потекли сами собой, меня подхватило давно забытое чувство непринадлежности самому себе, чувство, что кто-то Пустынный и Прекрасный водит моей рукой. Меня охватил восторг перед величием слова, его непобедимостью. Я знал, что это чувство «дуэнде»[42] обманчиво, что завтра текст мне не понравится, но само опьянение воодушевляло и кружило голову.
На шестой день после ее отъезда вечером шел дождь. Телефон зазвонил прерывистыми звонками. Международная… Я глубоко вдохнул и снял трубку.
— Марти, — голос Вероники дрожал от напряжения, — Антверпен прекрасный город. Катя и ее семья страшно милы. Они передают тебе привет.
Я молчал. Мне стало дурно от предчувствия катастрофы.
— Если ты тревожишься по тому поводу… оно со мной. Сегодня я показала его одному Катиному знакомому, который коллекционирует подобные вещи, так он сказал, что это стоит намного больше, чем двести тысяч долларов.
— Не могу поверить, — это прозвучало глупо, но ведь нужно было что-то сказать.
42
«Дуэнде» — философская категория, коренящаяся в испанском фольклоре. По одной из версий, это демон, который превращает песню в магию, а танец в шаманство, но демон созидания, а не разрушения.