— Завтра меня поведут в «мекку» этих вещей, здесь есть целый квартал, где оценивают и продают такое… — она запнулась. — Ты знаешь, я не ожидала… и Катя тоже взволнована. До завтра.
Я пожарил отбивные, мы с мамой и Катариной поужинали, но Бориславу я в тот вечер звонить не стал. Мы посмотрели новости, маму мучили боли, она выпила лекарство и ушла спать. Мы с Катариной остались одни. Я выключил телевизор.
— Можешь себе представить, — сказал я и споткнулся о ее близорукость, — мы сможем переехать в «Лозенец». Заживем там.
— Нет, — ответила она.
— Наконец вылечим твои прекрасные глазки… Сделаем операцию, понимаешь?
— Нет, — продолжала упорствовать Катарина.
— Купим тебе машину. Какое-нибудь маленькое прекрасное беушное «пежо» или «хондочку»… Ну, говори, Пежо или Хонду?
— Пап, я уже действительно не колюсь, — сказала Катарина, встала, преодолела бесконечное расстояние в два метра и поцеловала меня, словно это я был ее сыном.
Весь день я, следуя рецепту травника Димкова, пил смесь валерьянки, мяты и пустырника. Для успокоения и поддержания сердца. И мозгов. Я весь пропах этой смесью, но к вечеру почувствовал себя выше мелкой суеты и спокойным, как Бог. Мама с Катариной смотрели по телевизору очередное «мыло», я вынес телефон в прихожую и уселся рядом на табуретку. Борислав звонил раз пять или шесть, пока я его не обматерил и не запретил меня беспокоить. Из гостиной долетали глубокие вздохи мексиканских страстей, мне было совсем не скучно, я даже подумал, что могу так сидеть до конца жизни. Потом истерично, словно издалека, зазвонил телефон.
— Здравствуй, Марти… — звонила Вероника.
— Ну, как вы там? — сипло прервал ее я.
— О, Антверпен сказочный город. Но я хотела о другом… Мы с Катей полдня провели в той самой «мекке». Это такой небоскреб, туда войти так же сложно, как в охраняемую крепость, пришлось задействовать связи… При входе у тебя отбирают документы, на каждом этаже — офисы и охрана… Собственники, в основном евреи, в таких маленьких шапочках…
— Ну, и?.. — не выдержал я.
— Этот… подарок твоей бабки… он совсем не то.
— Я тебя не понимаю, говори внятно.
— Не бриллиант! — рыкнула она.
— А что?
— Не знаю. Какой-то камень… полудрагоценный. Никто ничего не объяснил.
— Ты в этом уверена?
— Мы проверили в пяти местах, последний еврей пригрозил нам полицией. С утра Катя сводила меня в музей…
Телефонная трубка в руке налилась тяжестью. Я не хотел, не мог, не имел сил слушать дальше.
«Письмо папе — лично!» — мейл от Милы радости не принес, он застал меня врасплох, пьяного и раздавленного собственной глупостью, но я его прочел.
Надеюсь, ты нашел и перелистал „Бриллиантовую сутру“. Если нет, знай, что это потрясающая вещь, я просто завидую, что ты еще ее не прочел. Я задержалась с ответом на твое предыдущее письмо, потому что жизнь в Америке совсем не легка, особенно для тех, кто родился и вырос в Болгарии. Мне так много еще нужно усвоить, свыкнуться со столь многим, что времени совершенно не хватает. А хочется тщательно все взвесить и обдумать, когда это касается тебя. Наверное, ты задаешься вопросом, почему я так упорно и беззастенчиво вмешиваюсь в твою жизнь? Не стану тебя щадить — мне было больно видеть тебя таким опустившимся, ненужным, скитающимся в пустоте, словно забытым всеми. Даже нами, твоими дочками, даже мамой. Я хотела утешить тебя, помочь найти свой дом, свою, как ты говоришь, обитель. Ты этого заслуживаешь, я тебя не жалею, я действительно тебя люблю. Я надеялась, что смогу указать тебе путь — для всех нас, остальных, это долгий путь десятков перерождений, драгоценное усилие достигнуть совершенства. Но единственно ты среди всех нас, остальных, оказался в конце этого пути, в шаге от конца быта, мелочности, страдания, пыльной самсары[43] — там, где начинается недосягаемая свобода. Почему же ты не желаешь стать свободным, папочка?
Я безрадостно рассуждала о твоем сопротивлении и пришла к выводу, что не лень и не страх потерять нас, „которых Господь тебе позволил любить“, причина твоего нелегкого выбора. Дело в другом. Для того чтобы достигнуть просветления, человек должен отказаться от своей индивидуальности, от собственной личности, от своего Я, как бы он сам себе ни нравился. Эгоизм упорного стремления задержаться в поле видимого, остаться самим собой восторжествовал — даже на фоне твоего саморазрушения и житейского поражения. Просто ты неистово боишься потерять защитный покров своего ума, ты вцепился, что есть сил, в свою сущность, а ведь она иллюзорна, это всего лишь форма игры, и даже не желая этого, ты все равно когда-нибудь сбросишь этот покров. Пора уже повзрослеть, папочка.
43
Самса́ра — круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии.