— Я люблю тебя, пап…
Я вздрогнул и почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног.
— Но никогда не прощу!
— Почему? — я не смел посмотреть ей в глаза.
— Потому что ты видел меня… — она говорила совершенно серьезно, словно мы виделись в последний раз перед разлукой.
— Твою унизительную зависимость от наркотика?..
— Нет, не то… видел меня такой, какая я есть на самом деле.
Так в прошлом году в Симеоново я безвозвратно потерял и вторую свою дочь…
В Софию мы вернулись четырнадцатого сентября. Пятнадцатого, по привычке, я проснулся совсем рано, часов в шесть. Сквозь занавески в комнату пробивалось мутное городское солнце. Было слышно, как мама готовит Катарине завтрак, как шумит душ в ванной, но я не торопился вставать. Перед уходом в школу Катарина заглянула ко мне в спальню, но я притворился спящим. Дождался, когда уйдут мама и Вероника, выполз на кухню и сделал себе крепчайший кофе. Его резкий аромат прогнал сонливость, кофеин ударил мне в голову и приглушил похмелье. Вчера под рассеянным взглядом Вероники (в сущности, она меня не видела, как не видишь предмет, постоянно мозолящий тебе глаза) я вылакал бутылку «Карнобатской» ракии — для храбрости, как вдалбливала нам надоевшая телереклама.
Я доплелся до гостиной, засунул руку в книжный шкаф за томики Мопассана и нащупал то, что искал. Он был совсем маленьким, холодным и безликим — пистолет, бельгийский «Бульдог» калибра 6 на 35, с дулом, инкрустированным позолотой, и рукояткой из пожелтевшей слоновой кости. Пистолет напоминал скорее детскую игрушку, но в его дуле было столько угрозы и смерти, сколько не вместилось бы в глазах десятка готовых на все головорезов. Я зарядил его, поставил на предохранитель и сунул в карман. Взял сигареты и двинулся к школе Катарины.
Из местной лавки потянуло домашним запахом бозы[23] и свежей выпечки. Яркий уличный свет предвещал приход осени, нескошенная трава у нашей высотки пестрела мусором и рваными полиэтиленовыми пакетами, потрескавшийся асфальт с проросшей в трещинах травой украшали кучки собачьего дерьма, сами бродячие псы лежали тут же — тяжело дыша, высунув языки. В киоске на углу я купил ненужные мне спички и закурил сигарету. Прошелся несколько раз вдоль школьного забора, хоть узнал его сразу же. На спине из-под майки цвета хаки у него выглядывала татуировка оскаленной акульей пасти, солдатские ботинки посерели от пыли. Он был плюгавым уродцем, но не хромым, а глаза (не зеленые, а водянисто-болотные) были глазами законченного наркомана. От него разило потом и пивом, давно не мытым телом. Катарина мне все наврала. Или просто рассказала свою правду. Знаю по личному опыту — нет ничего более размытого и неоднозначного, чем своя правда, она постоянно меняется, как наша одежда, за которой мы прячемся от мира. Я подошел и сунул руку в карман.
— Привет, Акула, — сказал я самым добродушным тоном, на который был способен.
Он дернулся, но мигом понял, что я не мент и, наверное, принял меня за стареющего папика, делающего первые шаги в сложном мире наркоты. Его цепкий взгляд скользнул по моей вылинявшей футболке, по старым потертым джинсам, задержавшись на миг на циферблате советских часов «Полет». Явно я не внушал ему доверия, показавшись сломленным жизнью аутсайдером, к тому же некредитоспособным.
— Шагай, куда шел, дядя, здесь тебе не обломится, — он сплюнул на асфальт, отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи. — Вали отсюда, не задерживай движение…
Я медленно вытянул из кармана руку с «бульдогом», дав ему хорошо рассмотреть все его бельгийское изящество, ткнул дулом в его пивной живот, до самых кишок — он согнулся пополам.
— За что, уважаемый… я ведь просто так…
— Двигай копытами, давай, ать-два! — шепнул я в его ушную серьгу, — или пристрелю на месте.
Он понял по голосу, что я не шучу, что это не понты, это — моя правда. И послушно зашагал в разоренный склад бывшей фанерной фабрики, которую приватизировали в прошлом году, чтобы обобрать до конца и закрыть на веки вечные. Вчера я специально присмотрел этот запущенный склад, оставив на столе в дальнем углу пустую бутылку из-под своей виноградной «Карнобатской», для храбрости. Солнце врывалось в помещение сквозь дыры в крыше, пятнистый полумрак казался угрожающим, чувствовался не выветрившийся запах лаков. Я прижал Акулу к столу и снял пистолет с предохранителя. Выстрел прозвучал не громче жадного глотка, бутылка разлетелась вдребезги, несколько осколков впилось в его майку цвета хаки.