Молодежь и тогда горазда была отвиливать от работы.
Однажды мастер послал отца за «барборой» — тоже молоток, только, видать, очень большой. Возвратился отец со склада уже после смены и наврал, что кладовщик никак не мог найти «барбору», хотя на самом-то деле отец ходил купаться, припрятав молоток где-то в тростнике.
Частыми были пари, кто больше съест. Известным едоком был Диндан. Правда, однажды и он проиграл, когда побился об заклад, что съест в трактире пятьдесят вареников с маком. Его вырвало, а вся корчма покатывалась со смеху. Потеха, да и только!
«Куда только не топали пешком!» Эта фраза из отцовского дневника особо в глаза не бросается, но становится любопытной, если сегодня кому-нибудь вздумается пройти упомянутые расстояния на своих двоих.
Когда, например, работали в Карловой Веси, шли сперва два километра на станцию, потом поездом до Ламача, а из Ламача снова пешком. А воротившись домой, если не оставались, где работали, на ночь, ели на скорую руку и отправлялись в кино или в гимнастический зал. Иногда расстояние до Ступавы или Карловой Веси и обратно одолевали за один день.
Старые каменщики ходили с мешком, в котором были тяжелые инструменты, и нередко, не находя работы, тащились с ним попусту.
На пятьдесят восьмой странице своей тетради отец пишет:
«Имро Диндан, Клепох и Врзина уже умудрились на собственном опыте изведать, как прижимаются женщины. В те поры по воскресеньям бывали гулянки. И меня как-то подбили пойти. (Примечание: моей бедой был веснушчатый нос. Мне казалось, что любая девушка только и будет глядеть на эти веснушки.) Когда началась музыка, Диндан мне сказал, что идет пригласить Агнешу, а я — чтобы подошел к Катке. Хоть я и был спортсмен, но ноги у меня сделались ватные и сильно застучало сердце. Я подошел к ней и говорю: «Разрешите пригласить?» Катка была здоровущая — как прижалась ко мне, чуть весь дух из меня не вышел. Она заглядывала мне в глаза и говорила: «У тебя красивые глаза, но, кажись, ты стесняешься». Когда музыка кончилась, она не отпустила меня. Это была первая девушка, с которой я танцевал.
Как-то в воскресенье мы опять были на гулянке. Тут уж я не боялся, танцевал и с другими девушками. Больше всех мне тогда нравилась Терка Гарасликова из Ламача, что работала на фабрике, где мы клали дымоход».
Будни снова были полны обычными хлопотами.
«Хаживал к нам, — пишет отец, — дядя Турнер. Был солдатом в имп.-кор. армии в Штырском Градце. Семь лет служил в гусарах. Пил кумыс. От него стал таким сильным, что ударом руки мог разбить стул или порвать цепь. Получил звание капрала. Курил трубку, а иногда табак жевал. Он и мой дед были лучшие люди, каких я знал в жизни. Никого не боялись — такие были сильные, но никого и не обижали».
Нищета и голод тянутся, как паршивая нить, через все отцовские записки. Зимой он мало работал, в основном ходил в лес по дрова, иными словами — воровал. Правда, тогда у нас еще был собственный клочок леса у Красной дороги. Наш участок начинался с того места, где растет прекрасная липа. Эта липа вытянулась рядом с другой, повыше. Проходя с женой и дочерью мимо этого места, я всегда останавливаюсь и говорю: «Это был наш лес, только здесь мы могли собирать дрова, и нигде больше». Да, и мне еще не чуждо чувство радости, доставляемой даже маленькой собственностью.
Зимой люди в лавках влезали в долги, летом их выплачивали. Куда только отец не писал прошения — хотел устроиться посыльным. Но прошли долгие годы, пока он стал страховым агентом, однако вся деревня потешалась над ним, и он бросил это занятие. Дед его получал 150 крон пенсии, как пострадавший от несчастного случая. Он работал в каменоломне, позже вывозил на тачке жженую известь из печи. Тачка весила два центнера. Его предки, а стало быть, и мои, происходили из рыбацкого рода. Их прозвище было Карпы. Они могли ловить рыбу между Гохштедтом[25] и Мархеггом[26].
Когда я в подпитии, то люблю похваляться тем, что мои предки были не крепостными, а свободными рыбаками. Помню двух «Карпих» — Марку и Катушу. Первая уехала в Америку, другая жила в Братиславе.
Дед отца умер в 1932 году. Отец пишет об этом на странице шестьдесят седьмой:
«Служил я в солдатах на Турецкой высоте, на военном полигоне. Там примерно в середине мая получил телеграмму, что дед умер. Дали мне три дня отпуску. Пешком дошел я до Яблоневого, но поезд отходил только через два часа — вот и пустился опять пешком до Зогора. Усталости совсем не чувствовал, хотелось еще раз увидеть дедово лицо — другой мысли у меня не было. Мама плакала. Дедо Карол лежал в гробу, улыбался. Словно хотел мне что-то сказать напоследок. Тяжко мне сделалось, до сих пор не могу эту минуту забыть. Такой добряк, никогда не обижал меня, да и я ни разу не нагрубил ему. Мама рассказывала, что он в воскресенье побрился и закурил трубку. Потом пошел лег, а утром так и не проснулся, во сне помер. Да, упокой, господи, душу его. Маме пришлось занять денег на гроб. Священник разве что освятил могилу, а погребальный обряд не сотворил, дедушку в уголке для бедных и похоронили. После похорон воротился я в казарму».