Чуть опамятовавшись, я поднялся и пошел в WC, там сел на стульчак и стал слушать, как колотится сердце. Когда вернулся, разговор шел уже о другом. Польняк заметил:
— Вино вроде ударило тебе в голову. Ты очень бледный.
— Должно быть, рвало его, — сказала моя жена.
Я махнул рукой и говорю:
— Пойду позвоню Яно. Наверняка сидит дома и смотрит с женой телевизор, это наверняка не наши знакомые.
Я пошел к телефону. Скорей всего, у Годжей его выключили — никто не поднял трубки. Я даже представил себе, как в квартире орудуют криминалисты, как за опущенными шторами двигается фотограф…
Не отходя от телефона, я окликнул Белана:
— А нельзя ли куда позвонить… Где бы я мог получить более точные сведения…
Но Польняк посоветовал мне никуда не звонить — не то вызовут как свидетеля и затаскают по всяким инстанциям. Жена посчитала, что нам лучше поторопиться домой и все узнать от Годжей в Новой Веси.
— Мне кажется, Годжова жена не была наркоманкой. Но если это смягчающее обстоятельство, я молчу.
— Почему ты ищешь смягчающие обстоятельства? — спрашивает Польняк. — Если бы меня убила моя жена, ты бы, наверное, утверждал, что и это твоя вина.
— Не знаю, что бы я делал в твоем случае, — ответил я.
— А сколько примерно ей дадут? — спрашивает соседка, словно мы, мужчины, эксперты по любому делу.
Этот вопрос прозвучал ужасающе. Если бы речь шла о незнакомом человеке, я бы считал, угадывал… А тут я даже разозлился на эту женщину, что она задает такие кошмарные вопросы. Я воскликнул:
— Нет, это, конечно, совершенно другая семья, это не наш Яно Годжа.
Белан заявил:
— Она ли это или не она, но эта женщина получит столько, сколько заслуживает. Твои симпатии или антипатии никакого значения не имеют. Во всяком случае, до сих пор мне не было известно, что ты можешь влиять на органы правосудия.
Тут моя жена заявила, что я вообще ни на что не могу влиять, но что мы еще сегодня все точно узнаем. И вообще, добавила она, хорошо, что ее осенило прийти в гости, а то мы могли бы улечься спать и даже не знать, что Яно Годжу убила собственная жена.
Польняк сказал, что нечего было Яно столько раз жениться, и тем успокоил присутствующих женщин. (Ведь в нашем обществе по-прежнему царит мнение, что развод больше зависит от желания мужа, нежели жены.)
В голове у меня проносились разные картины и планы: я представил себе, как буду навещать Уршулу в тюрьме, и, возможно, даже часто. Но пустят ли меня? Пожалуй, и пустили бы, если бы Уршула настаивала на этом, если бы спрашивала обо мне. Надо об этом разузнать. А кто еще может к ней ходить? Старый Годжа всегда подчеркивал, как он ее любит, но теперь он навряд ли простит ей убийство сына.
Когда мы прощались, Польняк шепнул мне:
— Ты влюблен в Божидару. Я просто не узнаю тебя. Ты абсолютно другой. И это уже давно продолжается?
Какие-то секунды мне казалось, что он говорит об Уршуле, и я кивнул. А потом понял, в чем дело: о Божидаре я совершенно забыл. Я улыбнулся и сказал:
— Это продолжается всего один день, собственно полдня. Совершенно платоническая вспышка. Мы еще даже на «вы». Только сегодня я заметил, какая это красивая и интеллигентная женщина.
— Это ты говоришь о многих женщинах, — заметил Польняк.
Недоставало малости, и я бы выложил Польняку все, что пережил с Уршулой, когда Яно Годжа был в Праге. Мне почудилось, что этим я как-то помогу ей. Но притом я хотел отогнать и тревоги: Яно Годжа хоть и мертвый, а наводил на меня страх — словно просил вернуть ему долг.
Комары не позволяли долго стоять на улице — мы простились. Автобус был почти пустой. Лишь несколько пьяных бросали на меня недружелюбные взгляды. Духота, запах бензина и гул мотора — это все давило на мозг, заставляло стискивать зубы, понуждало крикнуть и прервать поездку, вызывало судорожные движения, какую-то агрессивность. На эти чувства наложился словесный пласт: странное название одной группы — Статус-Кво[33]. Оно непрестанно стучало в мозг. Я встал и обеими руками ухватился за поручни, но автобус летел слишком быстро, на сотне спускаясь с Ламача. Я снова сел и закрыл глаза. Какая цепь событий!
Наконец мы дома. Из чаши у костела взвивались рои комаров — они остервенело впивались в кожу. Нужно было бежать, скрыться, запереться. Несчастные собаки сновали взад-вперед под стенами дома и неловкими лапами смахивали с носов этот мерзкий низинный гнус. Я выпустил их во двор — пусть поваляются в траве. Спустя немного времени собаки вернулись усталые, размаянные, изнывающие от жажды, они залезли под бузиновый куст, склонявший свои буйные ветки до самой земли, и в отчаянии заметались там. Будто вот-вот настанет конец света. Я лег на жаркую постель, устроил сквозняк. Воздух стоял неподвижно, и не было надежды, что повеет хоть слабенький ветерок. Спать было попросту нельзя. И все-таки в конце концов я уснул. Во сне я читал какую-то книгу, полную знаков и нот и картинок, текст быстро мелькал перед глазами. В отчаянии, что ускользают столь важные для меня страницы книги, я во сне стал курить и задыхаться от дыма.