Джонатан в ванной.
— Ненавижу, когда мальчишки в школе дразнятся… они такое мне говорят… Такая гадость, давай я лучше шепотом тебе на ухо…
— Я думала, ты знаешь. Почему гадость? Наши тела созданы для этого.
— Хочешь сказать, это правда? Вы с папой тоже этим занимались?
— Конечно; как ты думаешь, откуда ты взялся?
— Гадость какая. Я никогда не стану этим заниматься. (Заворачивается в полотенце, святой пустынник девяти лет от роду.) Ты до сих пор занимаешься этим с мужчинами?
— Конечно.
— Как часто? — спрашивает он.
— Это тебя не касается.
— И вот еще что. Мальчики говорят, есть кое-что даже хуже секса. Но я не могу тебе сказать. Ты знаешь, что это?
— Нет. Хуже секса?.. Ну давай шепотом…
— Это когда мальчики занимаются этим друг с другом. Это правда? По-моему, это гадость. Я когда вырасту, не женюсь. Буду священником…
— Мамочка, не бросай нас!
— Я же вам говорила, я иду ужинать с другом.
— А нам почему нельзя с тобой?
— А почему ты не говоришь нам, кто он? Что за секреты?
— У нее свидание, а тебя это не касается, — сообщает им Джошуа. Мой адвокат. — Ты пойдешь в таком виде? — спрашивает он. — Почему ты не нарядилась?
— Ну правда! Вы хуже родителей…
Скажи им, что я просто встречаюсь в кафе со старым знакомым… Теперь они возмущаются по-настоящему.
— Ну всё! Бросаешь нас, чтобы… Большое дело!
В следующий раз надену материну шубу и скажу им…
— Иди уже, мам, я сам всё улажу. — В глазах Джошуа прыгают чертики.
— Мамочка, не уходи! Он нас замучит! — кричит Тоби и тут же взвизгивает от удовольствия, отскакивает в сторону, с надеждой поглядывает на мучителя.
— Иди уже, иди! — хихикая, выталкивают меня за дверь.
Казалось бы, хотя бы разнообразие — замужняя женщина так бы и предположила, подобно тому, как человек оседлый предполагает, что путешественнику хотя бы доступно разнообразие, — но печалит ощущение, будто все повторяется, пусть даже приятно, что в ней проснулись старые чувства, ну вот опять; долгие годы ей это нравилось, мнилось самым ее существом — ощущение, что вот опять она занимается сексом, руки переплетаются, пальцы порхают по телу, касаются уха, плеча, бедра, лоно вздымается, тянет дух за собой, он же невозмутимо следит за пьянящей скачкой. Вот так и должно быть в браке — чувствовать, что вот опять я занимаюсь сексом, как каждая женщина начиная с Евы, и наслаждаюсь этим; и пусть из этого ничего не выйдет, это лишь подтверждение, повторение, старая добрая ебля. И вот она опять оправдывает повседневные хлопоты и заботы, всевозможные обязанности этого странного сосуществования — разве только после не засыпаешь и не просыпаешься лишь на следующий день. Ей внове та легкость, с которой она покидает место действия, поскольку она не прикована к этой комнате ни любовью, ни браком. На такси по Бродвею, свободная женщина, и если сейчас ей не так одиноко, как было когда-то с Эзрой, скучает ли она по бремени прежней муки? Даже когда та была в своем роде совершенством, как с Икс, — дело было в его стране, Софи путешествовала, успешно переселилась и преобразилась в существо с его планеты, чуждый призрак самой себя в продолжение действия и какое-то время после… Но и это не годится.
— Почему ты не в постели, Джошуа? Три часа ночи.
— Мам, мне так грустно. Побудь со мной немного. Как ты думаешь, у жизни есть какой-нибудь смысл?
— Весь день ты ведешь себя как клоун и в три часа ночи спрашиваешь меня, есть ли у жизни смысл.
— А чего ты ждала? Четырнадцать лет, — отвечает он. — C’est l’âge bête[126]. Я знаю, что веду себя ужасно и тебе со мной нелегко, но ничего не могу с этим поделать.
— Ты даже не пытаешься.
— Знаю. Думаешь, не знаю? Я даже не пытаюсь стать лучше. Как меня все достало. Я все время думаю о том, что умру. Однажды меня просто-напросто не станет. И никто обо мне не вспомнит. Так к чему суетиться?
— Вообще-то мы все умрем, — говорю я злорадно. Он ноет точь-в-точь как отец; мерзость.
— Боже! Вот уж утешила.
— Если бы ты хоть минуту серьезно думал о смерти…
— А почему ты не веришь, что я серьезно? Ты считаешь меня пустышкой, да? Может, тебе все равно. А я не хочу умирать. Если мы все умрем, жизнь — глупая штука.
— И что?
— В смысле «и что»?
Закрытая поза, обхватил руками колени, я, его мать, сижу на полу воплощением глупости жизни. От молчания голова кругом, моя кожа, как черная ткань, впитывает его злой озадаченный взгляд. Я бездна. Не могу признаться ему, что я хотела сказать: «Да, жизнь глупая штука», пятнадцать лет назад в меблированной комнате в Лондоне я умоляла Эзру, я хотела сбежать из этого мира, и Эзра сказал: «Да, на этот раз я дам тебе ребенка, чтобы укоренить тебя в жизни»; я не верила, что это возможно; жизнь не может начинаться в таком мраке, а он сказал: «Да, в таком вот мраке». И в крайнем отчаянии, когда иссякла любовь, надежда и понимание, его отец объяснял это диалектической теологией. И вот ты тут, мой мальчик.